4 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

У САМОГО БЕЛОГО МОРЯ

У самого Белого моря

Было это на самом севере Карелии, в большом поселке, где даже размещалось рудоуправление – правда, в деревянном доме; да там почти все было из дерева. Директор рудоуправления в те времена воспринимался как сюзерен, жители – как скромнейшие вассалы. Впрочем, о директоре ходила длинная стихотворная и, между прочим, весьма остроумная баллада: знать, любили его в народе. Частенько по поселку разболтанной походкой хаживал его светловолосый, хипповатого вида сын со своей светловолосой же подругой. Говорили, что сын директора то машину пьяным разобьет, то зеркальную витрину ресторана… Однажды я покупала неизменное сало (только оно и было в убогоньком сельпо напротив нашей деревянной двухэтажки), как вдруг в торговую точку ступил красивый насупленный директор, кивнул мне, быстро купил бутылку водки и ушел. Спустя час-другой все мы узнали, что, выпив водки, он повесился на трубе то ли водопровода, то ли отопления. Говорили, из-за художеств светловолосого.

Как же мы, две учительницы и одна вожатая, мерзли в квартирке, хоть и вычищенной, и выкрашенной заботами погибшего директора! Нет, нам (для нашей голландки) завезли машину прекрасных, толстых сосновых бревен, но их разворовали, оставив безнадежную, негодную для топки осину. И это при том, что дров у поселковых было в избытке, иные их поленницы в силу ненадобности покрывались со временем слоем зеленого мха. Кражу дров, а также неприятные сплетни о нас объясняли атавистической ненавистью потомков сосланных сюда, на север Карелии, кулаков ко всему, от чего исходит дух «красных избачей».

Иногда, когда стемнеет, мы прокрадывались в дровяники соседей и воровали пять-шесть березовых полешек: тогда легче было дожить до утра. Добрые наши соседи знали об этом грехе, но молчали.

Ночами, кроме холода, сильно донимали шустрые, крепкие карельские клопы; удивительно было слышать, как безмятежно за стеной храпят добрые соседи наши вместе со своими маленькими детьми.

Природная красота кругом была самая невообразимая. По искристому, синему-синему заливу Белого моря там и сям рассеивались кудрявые островки (у всякой поселковой семьи – свой именной островок) с неизменной красной гранитной скалой, песчаным пляжем, веселым сосняком, а иной раз – и со звонким ручьем, где водилась рыба кумжа. Вокруг поселка – темно-изумрудная, зимой – узорно-билибинская тайга, внутри – речки и ручьи цвета густого чая, а еще – рудники, откуда мои ученики приносили в подарок сверкающие камни с вкраплениями кварца, черные и красные слюдяные бруски.

В кочкарниках на окраине поселка весело резвились разномастные псы. Меланхолично-романтический характер поселковых подтверждали ненужные в огороде, но просто красивые, а потому оставляемые на приволье горки валунов, подрастающие сосны, пышные брусничные кочки.

Ранним-ранним утром доводилось наблюдать потрясающее деление неба – на темно-синее со звездами и розовато-сиреневое с занимающейся зарей. Зимой во весь небосвод полыхало северное сияние, и остро желалось, чтобы космический свет взял бы да и зазвучал настоящей «музыкой сфер».

Поселковый люд, наломавшись в рудниках и на лесосеках, довольно сильно зашибал; частенько пьяные мужики гоняли полуобнаженных жен по морозным улицам. Однако эти же мужики (и только мужики, женщины – никогда) полоскали белье в студеном ручье, а дома ходили в чистейших ручной вязки белых носках по чистейшим домотканым половикам, и все пили не чай, но кофе: сказывалось влияние Скандинавии. Впрочем, вразрез с финской языковой традицией поселковые говорили «воспитателя» с ударением на последнем слоге. Для заболевших соседей находилось пугающее выражение – «повалили в больницу».

Все эти мои наблюдения, впрочем, были (и остаются) самыми поверхностными. Даже и на морском заливе я была всего-то дважды. Мне предложили чудовищную нагрузку в три школьные смены: один шестой класс, три девятых и вся вечерняя школа. Я уходила на работу к восьми утра, торчала в школе до десяти вечера, придя домой, тотчас садилась писать планы и проверять тетради, очень часто встречая рассветы за своим письменным столом. От шестого класса (первая смена) через полгода я отказалась, но и с остальными было непросто. В девятых классах надо было изучать Толстого и Достоевского, а там сидело немало ребят, у кого не было даже элементарного навыка чтения и кто принципиально никогда не выполнял письменных работ.

В университете методику преподавания нам преподносили до изумления, как потом выяснилось, формально-схоластически. Приходилось действовать по наитию, фантастически-нахально, почти партизанскими методами. Если дети хорошо работали на уроке, то в оставшееся время я рассказывала им романы Кафки, Ромена Роллана, Генриха Белля, Кобо Абе и бог еще знает кого. Выставляла «педагогические» пятерки за одну-единственную стоящую мысль – даже при вопиющей безграмотности изложения. На свой страх и риск ввела дифференциацию: предлагала отдельные задания детям с математически складом ума и детям-гуманитариям. Отстающих разделила на три группы, занималась с ними в выходные, обучая писать, сочинять, истребляя все их грамматические и прочие пробелы. Открыла клуб старшеклассников (девяносто членов) и школьный театр. По воскресеньям зазывала ребят к себе: играли, делали смешные домашние стенгазеты. Детей было просто жаль: в поселке царила несусветная скука. Нередко сидишь у окна – хорошо, если появится белая мама-коза с козлятами, забавляешься, глядя, как они взбираются прямо по веткам к лакомым молодым листочкам. Иной раз тревожишься вместе с соседками: что-то сегодня припоздал за хлебом в сельпо старичок во всепогодной ушанке, с драной синей клеенчатой сумкой в руке… Больше за целый день – никаких событий вовсе.

Ну, и что же в итоге? Да, жала мне руку невзлюбившая меня когда-то заврайоно, говоря, что в жизни не читала таких прекрасных выпускных сочинений (моих учеников). Но это все пустое. Были другие, куда более ценные для меня подарки. К примеру, проверяю классное сочинение одного парня, который прежде вообще ничего не писал, и вдруг из его тетради выпадает промокашка, на которой накарябано: «Два часа ночи! Что же она со мной делает. ». «Она» — это, понятно, я. Еще один парняга-бывший двоечник повстречался летом в автобусе с такой кипой библиотечных книг, что еле удерживал ее и руками, и подбородком. Ура, удалось! Помогли-таки все мои Кафки-Джойсы-Прусты, сочинения-миниатюры, стимулы в виде нежданных пятерок, газеты-театры, бессонные ночи и всякое другое приохотить самых, казалось, безнадежных к чтению любушки-мировой литературы.

Всего два года на самом севере Карелии в незапамятные уже теперь времена. Нас с моими учениками давно разбросало по разным землям. Но нет-нет, да приходят письма, с иными мы перезваниваемся. И все же дело не в этом, и не о том я хочу сказать всем вышеизложенным. Возьмите мои строки, сожмите в руке у самого их основания, и вы поймете, что это – пышный, многоцветный, благоуханный, праздничный букет МОИМ дорогим учителям. Перечислять их – не хватит места, рассказывать – будут целые книги. Это люди всей моей жизни. Они – в моем сердце, я неустанно беседую с ними, прошу прощения и молюсь о них.

У самого Белого моря

. Шесть месяцев в году белым-бело ото льда Белое море. Шесть месяцев метет пурга, трещит на морозе лед. Но за гранитным, плечом мыса Картеш, в домиках Беломорской биологической станции Зоологического института АН СССР работа не прекращается даже в эту трудную пору. Ихтиологи и гидрологи, аэрологи и гидроботаники ведут каждодневные наблюдения над одним из удивительных водоемов мира.

А удивителен он тем, что в нем уживаются арктические — холоднолюбивые и бореальные — теплолюбивые животные. С давних пор ловят здесь поморы семгу и нельму, сельдь, треску, навагу, которая мечет икру при минусовой температуре, но нет-нет да и попадет в сети теплолюбивая скумбрия или сарган.

Долю бились сотрудники биостанции над загадкой неожиданного исчезновения и столь же неожиданного появления беломорской сельди.

В глубинах Белого моря. Сельдяной «инкубатор» — искусственное нерестилище. Беломорская селедка получает паспорт». «Уголок натуралиста» на дне.

Изучая нерест, ученые выяснили, что сельдь откладывает икру на подводную растительность, покрывающую мелководные прибрежные районы. Икру находили в основном на морской траве — зостере, а порой и на водорослях — фукусах, ламинариях и багрянках. В 1960—1961 годах по всему Белому морю зостера погибла, оголились подводные отмели, заилились нерестилища. Сельдь заметалась в поисках зостеры. Не найдя ее, она выбрасывала икру на прибрежные заросли. Те обсыхали в отлив, и икра гибла от солнца и ветра. Ученые установили, что зостера в Белом море периодически погибает, а через несколько лет вновь восстанавливает свой зеленый покров. С этим, собственно, и связано появление и исчезновение сельди. Сотрудники биостанции все силы бросили на борьбу за сохранение сельдяного потомства. В этом году ихтиологи создали искусственное нерестилище.

Ставить искусственные нерестилища в море до сих пор еще не пробовал никто. Прежде всего надо было найти искусственный субстрат — материал, который бы заменил морскую траву и водоросли. Провели ряд опытов и выяснили, что икра отлично прикреплялась к полотнам сетей, поставленных на нерестилищах вдоль хода сельдяного косяка. Откладывала рыба икру и на еловые ветки, затопленные на якорях. Теперь ихтиологи ищут места, наиболее удобные для установки искусственных нерестилищ.

Осенью I960 года у берегов Англии поймали невиданную доселе рыбину. Горбатый лосось отливал синевой и упруго бился в сетях. Специалисты узнали в этой рыбе дальневосточную горбушу. Горбуша, кета, чавыча — это все разновидности благородного семейства лососевых. Одновременно в норвежской печати появилось сообщение о том, что русский лосось стал заходить на нерест в горные реки страны. Как же попала горбуша в северные волы? Дело в том, что на беломорском побережье проводился опыт по акклиматизации дальневосточной кеты и горбуши.

Но появление горбатого лосося в реках Белого и Баренцева морей еще не было подтверждением того, что рыба прижилась на новом месте. Если бы лосось дал потомство, тогда дело другое. Последовавшие за нерестом суровые даже для Беломорья зимы затруднили проведение опыта — кладки икры в реках, промерзших насквозь, погибли. Но ученые, продолжая опыт, вновь и вновь ведут наблюдения за молодью в море, уточняют методику обнаружения гнезд горбуши в реках Карелии. Очень трудно выследить в порожистой бурной реке гнезда с икрой и маленьких серебристых мальков, узнать, сколько месяцев они живут в пресной воде, чем питаются и когда скатятся в море. Работать ихтиологам приходится круглые сутки, забыв о земных невзгодах — дожде, комарах и мошке.

Читать еще:  ДВА МЕТОДА ЛОВЛИ КАРАСЯ

Много лет сотрудники биостанции вели наблюдения за навагой. И вот составлены точные рекомендации по отлову этой рыбы. Уточнены размеры ячей сетей, определены время лова и количество возможных уловов.

В скором времени у мыса Картеш вырастет современная аквариальная лаборатория. В огромных стеклянных бассейнах будут воссозданы естественные условия жизни для растений и животных. В резервуарах зажурчит проточная пресная вода и задышит приливом и отливом морская. засинеет охлажденная, сжатая давлением (так создается глубина в несколько сот метров!) беломорская вода.

Ученые увидят через иллюминаторы картину морского дна — ползающих по грунту звезд и крабов, лежащих на дне камбал и пинагоров; сумеют исследовать сложный процесс жизни рыбьего рода.

Мы, подводники, аквалангисты, не первый год помогаем ихтиологам: в прошлые сезоны обследовали нерестилища, искали икру в подводных зарослях, фотографировали. Теперь на станции — свои подводники, но работа нашлась для нас и в этом году. Пустили компрессорную установку для накачки аквалангов, усовершенствовали конструкцию гидрокостюмов, испытали новые приборы для подводной съемки.

Это была наша «доля» в сложном коллективном труде людей, помогающих природе созидать.

Фото автора
А. Рогов, наш спец. корр.

У самого белого моря

В юности у меня была навязчивая идея: искупаться во всех океанах на планете. Индийский, Атлантический, Тихий, Южный — с 2005 года на протяжении нескольких лет я воплощал эту мечту, но с Северным Ледовитым океаном отношения не складывались. И вот прошлым летом мне представилась возможность осуществить задуманное. Все, что для этого было нужно, — купить билет до Архангельска и запастись изрядной долей авантюризма.

Если вы задумали ехать на Русский Север, авантюризм, без сомнения, будет вашей главной движущей силой. На такое путешествие не отважился бы даже Остап Бендер. Он-то стремился в Рио-де-Жанейро, где круглый год лето, теплый океан и знойные бразильянки, меня же самолет с каждой минутой приближал к Белому морю, от одного названия которого становилось как-то прохладно.

Архангельск встретил свинцовыми низкими тучами и ветром с Арктики. На календаре — середина июля, но столбик термометра едва вскарабкался до 10-градусной отметки. Это на шесть градусов ниже средней температуры июля и на целых 11 — выше абсолютного минимума, зафиксированного за все время метеонаблюдений.

Надолго в городе я задерживаться не планировал: моя цель — село Ворзогоры (ударение на первый слог) на берегу Белого моря, входящего в акваторию Северного Ледовитого океана. Именно там находится самый южный пляж Арктики. По прямой между Архангельском и Ворзогорами около 140 километров, но онлайн-карты «Яндекса» наотрез отказались прокладывать автомобильный маршрут между двумя населенными пунктами, а их американские «коллеги» из Google предложили маршрут протяженностью 1100 километров с гигантской петлей через Каргополь и Валдай. Спасибо, не надо.От размышлений, как добраться до вожделенной цели, меня отвлек поиск ответа на более насущный вопрос: что мы вообще знаем об Архангельске и этом северном регионе? Памятник Петру I, установленный на набережной Северной Двины, видел каждый — именно он украшает 500-рублевый билет Банка России. Отсюда я и решил начать прогулку по городу, благо гостиница, где я остановился, была недалеко от Петровского парка. Мне представлялось, что бронзовый Петр будет более внушительным, вроде Медного всадника на Сенатской площади Санкт-Петербурга, хоть и без коня. На деле скульптура в Архангельске довольно скромная — на первый взгляд, около двух метров, а в действительности два с половиной, и это не случайно. Скульптор Марк Антокольский учел, что, находясь на постаменте, фигура императора с земли будет казаться горожанам несколько меньше, и сознательно сделал ее такого размера, чтобы достичь максимальной исторической правды — Петр I, как известно, был ростом 203 сантиметра.

Если посмотреть в лицо Петру, от вашего взгляда не скроется «карандаш» у него за спиной — так архангелогородцы называют Здание проектных организаций, 24-этажную башню со шпилем на площади Ленина. Кто-то считает, что этот «карандаш» (кстати, самое высокое железобетонное сооружение в мире за 64-й параллелью) портит панораму города, — его, как говорят, видно практически из любого уголка Архангельска (и, вероятно, это правда, учитывая довольно плоский ландшафт этих мест). Однако лично я не вижу ничего дурного в том, что у города есть такой, пусть спорный, но символ.

Здание проектных организаций возводили к 400-летнему юбилею Архангельска, и проект для начала 80-х годов был, без преувеличения, революционным. Здешний грунт весьма неустойчив, как будет вести себя 82-метровая (а вместе со шпилем 142 метра!) башня на болотистой местности тогда никто не знал. На раннем этапе к проекту был привлечен Николай Никитин, архитектор Останкинской телебашни и монумента «Родина-мать» в Волгограде. Во многом благодаря идеям Никитина этот амбициозный проект и состоялся, хотя первые из 624 свай фундамента вбили в плывущий грунт уже после кончины мастера.

От архангельского небоскреба сворачиваю на проспект Чумбарова-Лучинского — архангельский Арбат. На участке между улицами Карла Либкнехта и Иоанна Кронштадтского проспект превращен в пешеходную зону, вдоль которой выстроились выдающиеся образцы русского деревянного зодчества. Некоторые из этих домов до сих пор жилые, другие, как бывший Дом Коммерческого собрания, превращены в музеи. Вдоль проспекта установлено несколько памятников литераторам и их героям. Импозантный мужчина в камзоле и лавровом венке, держащий в правой руке гигантское перо, — это Козьма Прутков, литературная маска Алексея Толстого и братьев Жемчужниковых. Чудак-человек верхом на налиме — Сеня Малина, герой сказок Степана Писахова. Сам Писахов представлен в образе эдакого старичка-боровичка, сменившего грибную шляпку и кафтан на шляпу и пальто. Раньше на нем сидела бронзовая чайка, но после того как птицу в очередной раз спилили какие-то вандалы, ее решили не восстанавливать.

После прогулки по проспекту Чумбарова-Лучинского логично отправиться в музей под открытым небом «Малые Корелы», который находится в селе Малые Карелы. Это примерно в 23 километрах от Архангельска. Там вы не только увидите около сотни старинных деревянных сооружений со всей Архангельской области, самые древние из которых датируются XVI веком, но и узнаете увлекательную историю о том, как буква «о» в названии села превратилась в «а».

Россия! О, нега!

Если ты чего-то не знаешь — не бойся спросить. В Карелах, которые деревня, я познакомился с местным жителем, просто копией писаховского героя, который не только в мельчайших подробностях рассказал, как добраться до Ворзогор, но и снабдил нужными контактами, — на всякий пожарный, если помощь потребуется.

И вот я уже еду в маршрутном такси в сторону Онеги, небольшого райцентра на берегу одноименной реки. Путь не близкий — более 200 километров, из них только километров 70 (а может и меньше) дорога асфальтированная. Дальше — грунтовка, на которой несчастная «Газель» устраивает дрифт поневоле. Я бы рад сказать, что виды северной природы компенсируют все неудобства, но это не так. Вернее, будь дорога сухой, можно было бы действительно наслаждаться окружающим пейзажем, подпрыгивая на кочках. Но моросящий дождь с каждой минутой делал наше путешествие все экстремальнее, и если в такой ситуации будешь смотреть на природу (как я пытался делать первое время), то гарантированно познакомишь свое лицо с боковым стеклом. После второго «знакомства» пришлось сгруппироваться и провести в таком положении оставшиеся три часа пути.

По легенде, название городку и реке дал Петр I, который, сойдя с корабля, воскликнул: «Россия! О, нега!» В XIX веке здесь была одна из крупнейших на Русском Севере лесозаготовок — говорят, онежцы даже спускали на воду корабли, которые потом с успехом бороздили северные широты. Онежцы этим фактом очень гордятся, равно как и своими земляками. Отсюда родом Александр Кучин — первый русский мореплаватель, достигший Антарктиды (он был единственным иностранцем на борту «Фрама» в экспедиции Руаля Амундсена на Южный полюс). Здесь же родились Павел Пономарев, первый капитан первого в мире атомного ледокола, и Александр Шабалин, контр-адмирал, дважды Герой Советского Союза.

Река Онега в своем нижнем течении в ширину достигает почти километра, а город Онега расположился по обоим ее берегам, при этом моста через реку в городе нет. Так что лодки здесь — не роскошь, а средство передвижения. Многие онежцы живут на одном берегу, а работают на другом, так что лодки — это еще и способ заработка. Со «своих» лодочники берут плату чисто символическую, но приезжих готовы ободрать как липку. Вот тут и пригодился телефончик, который дал мне карельский Сеня Малина. Суровый мужичок по имени Фёдор не только переправил меня на своей моторке на другой берег (всего за 100 рублей, хотя можно было и сэкономить, купив билет на древний теплоход «Заря» за 35 рублей), но и, пока мы плыли, позвонил кому-то и договорился, чтобы меня доставили в Ворзогоры.

Ну а все остальное время дядя Фёдор травил рыбацкие байки, рассказывал, как несколько лет назад на обычную удочку поймал в Онеге, «прямо вот тут», 10-килограммовую семгу. Откуда в этих краях семга? На мой вопрос лодочник и усом не повел, лишь вскользь упомянул, что тут, мол, рыбозавод есть, там и выращивают. Действительно, недалеко от города, на берегу Андозера есть Онежский экспериментальный рыбозавод по разведению ценных пород рыб. Ежегодно с завода в притоки Онеги выпускают тысячи мальков, которые спустя годы возвращаются в эти места на нерест. На другом берегу Онеги Фёдор передал меня брату Михаю и пообещал забрать на этом же месте через сутки. На том и попрощались.

Читать еще:  Иркутская область в 2015 году не нашла денег на отстрел волков

Отсюда до Ворзогор всего 25 километров, ехать меньше часа. Буквально накануне там завершился фестиваль «Тайбола», и еще не все гости разъехались. Как уверял водитель, скучно не будет. Оказавшись в такой дали от дома, не ожидаешь увидеть столько явно не местных персонажей: фотографов с дорогими камерами, молодежь хипстерского вида и просто людей с ярко выраженным столичным выговором.

Броуновское движение вдоль линии прибоя Белого моря, как оказалось, имело точки притяжения — деревянные скульптуры, установленные специально для фестиваля. Гигантские одуванчики, птицы на столбах, напоминающие композицию «Граница империи» Николая Полисского на «Архстоянии», грозно смотрящий в сторону горизонта богомол, огромный индейский талисман «ловец снов» (Интересно, много ли кошмаров поймал амулет в белые ночи, когда люди снуют вокруг круглые сутки?) — все это было собрано и построено из дерева, которое участники фестиваля собрали на берегу, и останется здесь до тех пор, пока осенние шторма не разрушат скульптуры.

Заприметив среди камней просоленную корягу, я, сам того не желая, одним выстрелом убил сразу двух зайцев: и «искупался» (набежавшая волна накрыла меня почти с головой, пока я пытался достать деревяшку), и приобщился к творчеству — коряга оказалась настолько живописной, что, по моему скромному мнению, заслужила почетное место среди арт-объектов фестиваля. Жаль, ее жизнь как произведения современного искусства была недолгой: через пару часов прилив накрыл «Голову Медузы Горгоны» — так я назвал композицию — и смыл ее в море.

Скорее всего, когда вы читаете эти строки, на самом южном пляже Арктики уже ничто не напоминает о присутствии человека. На ближайшем к Ворзогорам острове Кий есть дом отдыха (если честно, верится в это с трудом), но до следующего лета, когда Русский Север снова окажется во власти белых ночей, здесь, вероятно, не будет ни одного туриста. Как здесь, у самого Белого моря, зимой живут люди, для меня осталось загадкой. Могу сказать точно лишь одно: чтобы жить здесь, нужно быть куда как авантюрнее журналиста Discovery и Остапа Бендера вместе взятых.

Читать онлайн «У самого Белого Моря»

Автор Юрий Павлович Вигорь

От Майды до Долгощелья

1

Третий день иду я вдоль берега Белого моря тундрой, зыбким кочкарником, чем-то напоминающим холмики густо укрытых травой могил. Шагаю неторопливо: то и дело приходится обходить чаруса-трясины. Словно предупреждая о чем-то, всю дорогу преследует меня унылый крик золотистых ржанок, которые гнездятся на болотных выплавках, поросших бледно зеленеющим мхом. Ничто здесь не бросается в глаза, все обыденно, бесприметно. Безлесая ширь до самого горизонта, от века не знавшая ни бремени дорог, ни плуга, какая-то первозданная дикость, и кажется, не земля под ногами, а корка земли, плесневелая, никогда не просыхающая, рыхлая, в темно-бурых гнилостных пятнах, упругая и податливая под тяжестью шагов.

Если ковырнуть носком ботинка — блестит, проступает снизу черная жижа, точно сукровица из пораненного места. Изредка встретится холмик, выпяченный метра на два над равниной, словно для того, чтобы взойти на него, оглядеться кругом, поразиться бесчисленности мертвых мелких озер в оторочке жирно чернеющего торфяника и, содрогнувшись от однообразно печальной картины и безлюдья, пасть духом усталому, свернувшему от побережья путнику и, зарекаясь ходить дальше вглубь, поспешить назад к морю.

Низкое, грязно-серых тонов небо затянуто на востоке огромными войлочными облаками, непроницаемыми для солнца, и кажется, что изнемогающий под их тяжестью свод там, вдали, провис и касается кромки земли. Кругом стоит пронзительная, тревожная, оглушающая тишина, и будто слышишь шорох задевающих горизонт облаков. Что-то влечет меня дальше и дальше в безмерность этого гибельного простора. Временами я останавливаюсь, прислушиваюсь с какой-то смутной надеждой. Тишина.

Путь мой томителен, чувства иступились от однообразия окружающего, сосредоточиться на какой-то мысли невозможно, всю дорогу ищешь глазами перед собой: «Тут надо бы взять левее, вроде земля посуше, потверже. Лучше эту веселенькую нарядно-зеленую полянку обойти: под ней трясина». И я забираю то влево, то вправо, петляю, как заяц. Я потерял уже всякую надежду встретить ненцев, решил выйти к морю, дойти до тони и отдохнуть у рыбаков.

…У самого моря тундра кончается обрывистыми изрезанными распадками, исхлестанными шквальными ветрами угорами. Песчаный с частыми валунами берег завален под самые угоры побелевшими от моря, от соленых ветров бревнами, что носило по волнам от самого Архангельска, от устья Двины и, наконец, выбросило в прибылую воду, нагромоздило беспорядочно чуть не в человеческий рост. Кладбище строевого леса тянется насколько хватает глаз — огромные ели и сосны, из которых впору поставить здесь не один десяток деревень. Не надо рубить, сплавлять реками — материал прямо под рукой.

Лежит этот лес годами, гниет, замывает его песком, стегает ветрами, а море щедро катит на берег все новые и новые бревна.

Истомленному путнику всегда есть, где укрыться от ветра за завалами, развести костер, обогреться…

В море на песчаных кошках матово поблескивают зализанные зыбью валуны, лежат в окаменелой неподвижности морские зайцы, а по обнаженной оборочке, где высыхают оставленные ушедшей водой водоросли, хлопотливо ищут что-то кулики-сороки, которых здесь бесчисленное множество.

Далеко впереди серебристым маревом заслонили горизонт, протянулись от увалов к отступившему в отлив морю рыбацкие сети, расставленные на чернеющих высоких кольях. Это тоня, и, значит, где-то поблизости должны быть люди, должна быть избушка, наконец-то я услышу звук человеческого голоса…

2

Давно собирался я отправиться в поездку в Поморье, которую откладывал по независящим от меня обстоятельствам из года в год. Минувшей зимой, показавшейся мне в Москве бесконечно долгой и томительной, я не раз утешал себя мыслью: «Как только настанет лето, обязательно махну в эти заповедные края». И тут как нельзя более кстати предложение командировки от одной из газет на север, в Архангельскую область.

На пассажирском пароходе «Татария», когда плыл я от Архангельска, рыбак тралового флота, ехавший в отпуск в приморскую деревню, говорил мне, как-то особенно ласково и явственно произнося слова:

— Зря ты, паря, один пойдешь в тундру. Рискованно по этим местам. Мало ли чего… По берегу пески зыбучие. Ступишь — не выберешься. Кричи не кричи — все без толку. Тундрой ежели — тоже не малина. Хоть и местный я, а без п а рника не рискнул бы… Неуж не сыскал себе парника? А то давай со мной в нашу деревню. А? — хлопнул он меня рукой по плечу. — Село поморско, старинно. Хоромины у нас — четыре комнаты, места хватит. Рыбачить вместе будем.

И, видя, что я не соглашаюсь на его уговоры, он продолжал, бросив иронический взгляд на мой тощий рюкзачок, в котором были три смены носков, несколько банок тушенки и пачка индийского чая:

— Дак куда же с таким снаряжением? А чайник, а спальный мешок? Ты, паря, вроде как выбрался на загородную прогулку и к вечеру собираешься вернуться домой. Ведь тундра же! — увещевал он меня. Чудак ты, однако. Пропадешь, ой, зазря пропадешь.

— Да не стращай ты попусту человека, — повернулся в нашу сторону бородач, который стоял облокотясь на планшир и курил трубку, зажатую в огромном красном кулаке. Лицо его, изрытое оспинами, в редких пучках седоватой щетины на впалых щеках, было грубо и крепко, глаза горели неподвижно и сухо.

— Сейчас лето, — с растягом говорил он, — рыбаки на тонях. Что ни десять, пятнадцать километров — избушка. Накормят, напоят чайком, переночевать у себя оставят. Берегом пойдешь — завсегда жилье встретится, приветят.

Через час мы расстались. Подошедшая к борту «Дора» забрала трех пассажиров, почту, и мы направились к берегу, вошли в устье мелководной речушки, там я пересел на баркас с малой осадкой, рыбак довез меня до поемного заливчика, где у него были поставлены рюжи, а я пошел вдоль побережья, но потом, сокращая путь, свернул в тундру, чтобы не огибать мыс, выдававшийся далеко в море.

…И вот теперь здесь, в абсолютной безлюдной прибрежной тундре, где тишина безмерна и гнетуще огромна, мне не до возвышенных рассуждений, я озабочен простыми земными помыслами и прежде всего тем, где бы напиться, как пробраться по этому бездорожью и отыскать хоть какое-нибудь человеческое жилье. Мои уши, привыкшие к городскому шуму, изнемогают от тишины. Я пробую петь, но голос вязнет в пустыне, не знающей эха. Хотя путешествие длится только третий день, кажется, что я не разговаривал с людьми уже целую вечность. Язык мой вспух от молчания. Эта тишина тундры может убить, может измотать и довести до безумия. Да, нет большей ценности, чем общение с другим человеком.

…Разве мало было исхожено дорог, увидено и прочувствовано в командировочных поездках, разве встречу я здесь, на берегу Белого моря, каких-то особенных людей, разве живут они какой-то необыкновенной жизнью и волнуют их не те же заботы, что всех остальных? Чего же ты ищешь, отчего испытываешь сладостный трепет в предвкушении скорой дороги? Не кажется ли тебе этот зуд к путешествиям странным, идущим вразрез с человеческой природой, склонной к постоянству, определенности и вращению в привычном круге вещей? — спрашиваю я себя. И тут мне вспоминается один мой приятель, который жил в большом городе на юге. При наших коротких встречах он жаловался, что его одолевает какая-то непонятная тоска, неудовлетворенность собой, своей работой, которая прежде устраивала его, а с некоторых пор кажется прямо-таки каторгой, и если бы не семья, махнул бы на все рукой и уехал куда глаза глядят.

— А куда ты бы поехал? — спрашивал я его.

— А черт его знает куда, — отвечал он с какой-то ожесточенной печалью и, несколько озадаченный моим вопросом, смотрел, сдвигая брови, в вечернее небо, где носились стрижи. — Будь я свободен, уж куда-нибудь поехал бы, — вздыхал он. Его томила жажда Дороги, жажда выбраться из привычного круга вещей, вырваться хоть на время, потому что если человек испытывает неудовлетворенность собой, он связывает это с конкретным окружающим, с людьми, со службой, с местом жительства, и, кажется, стоит только вырваться — придет исцеление, важно только решить, куда ехать, важно только решиться… Но друг мой никак не мог решиться, он не хотел понять, что начало Дороги лежит в нем самом, поиск дороги, сама дорога начинается, пока еще сидишь на месте за своим рабочим столом, а всякая поездка будет только ее продолжением…

Читать еще:  СОПА В ГЛУХОЗИМЬЕ

Он верно тосковал бы и на новом месте, потому что от простой перемены мест сумма желаний в его душе не изменилась бы. И что же удерживало его, как не он сам?

3

Впереди виднеется тоня, там предстоит встретиться с людьми, и я невольно уторапливаю шаг. Песок влажен и податлив под ногами, идешь почти бесшумно, каждый шаг впечатывается глубоко и отчетливо. Робкого, слабого плеска прибоя почти не слышно, отмелый берег отступил далеко и оттуда долетает едва уловимый шорох, легкое дыхание. Кажется, море притихло в изнеможении, и не верится, что через несколько часов оно начнет двигаться на сушу, тихо, крадучись, почти незаметно затопляя пядь за пядью.

Еще издали приметил я у края сети два странных предмета, чем-то напоминающих по очертаниям звериные туши — темные грузные тела, оттягивающие книзу невод, повисшие в трагической обреченности. То, что это не рыбы, не вызывало никакого сомнения. Я делал всяческие предположения, давая простор фантазии. На морских зверей очертания предметов были не похожи, обитателям же суши, по моему разумению, нечего было делать здесь, на пустынном берегу возле рыбацких сетей. Не отрывая взгляда от странных предметов, шел я к тоне, и каково было мое удивление, когда увидел я двухметровых оленей, которые запутались рогами в сетях и утонули, по всей видимости, во время последнего прилива. Странно все это было, странно и непонятно. Что было делать оленям здесь на берегу? Почему они запутались в рыбацких сетях?

Кругом было спокойно и миротворно. Обманчиво успокаивающе вызванивал плеск слабого прибоя, трепетала живым серебром упиравшаяся в горизонт и чуть колеблемая ветром равнина моря, в прояснившемся небе парили чайки. Мной овладела какая-то безмерная грусть, точно предчувствие некой неизбежности, от которой мне, как и этим оленям, никуда не уйти. Но тотчас все существо мое воспротивилось этому минутному чувству меланхолии, и острое желание двигаться, жить в отпущенном мне коротком сроке, которым волен я распорядиться, овладело мной, и, точно .

К 500-летию Кандалакши. Вышла книга «У самого Белого моря». Принимаю заказы

Меня назначили сочинить к ней послесловие, его и процитирую (особенно удалась упадочная часть, я считаю):

Человеку, в первый раз попавшему в Кандалакшу, и в голову не придёт, что он находится в старинном селении с почти 500-летней историей. Да и с чего?
Доминанту городской архитектуры определяет советский индустриальный пейзаж, давно преодолевший черту, отделяющую расцвет от упадка. Серо-жёлтая пелена скучных блочных домов, архитектурный минимализм которых больше под стать военным казармам, а не человеческому жилью, как туман, окутывает город. За этим туманом уже почти не видны немногие старые дома Кандалакши, каждый из которых имел своё лицо и свою историю. Разрушены или разрушаются на глазах и последние поморские деревянные избы, и монументальные каменные сооружения советской эпохи.
На морском берегу, вместо карбасов и шняк, груды мусора и руины промышленных предприятий . От старинного монастыря в устье Нивы-реки остался только новодельный крест, неприметный и мало что говорящий приезжему человеку.
Да и сама Нива уже не та “быстрая и порожистая” река, что “мчится вперёд, сжатая отвесными лесистыми склонами гор, стеснённая в нескольких местах порогами, образуя в одном месте нечто вроде водопада, пока, наконец, перед нею не открывается весь беломорский простор у самой вершины Кандалакшской губы”. Подземная ГЭС у Кандалакши забрала её основной сток, и в черте города быстрой и порожистой Нива становится теперь лишь тогда, когда производят специальный холостой сброс воды с Нивского каскада.
Только сопки и острова всё те же, только море всё то же, но они рассказывают о своей истории недоступным человеку языком.

Проходя по улицам современной Кандалакши, и не подумаешь, что здесь ещё остались потомки тех поморов, которые ловили сельдь и сёмгу, ходили на Мурман, добывали жемчуг, держали коров, овец, оленей. Не подумаешь даже, что здесь остались люди, которых заботит и волнует история края…
Но такие люди, конечно, есть. Одно из доказательств их существования – эта книга. Она появилась благодаря людям, жившим полтора столетия назад и живущим сейчас. Уроженцам Севера и тем, кто приехал сюда из разных краев, но сумел увидеть и полюбить Север как свою родину. Исследователям, путешественникам, писателям, фотографам далёкого прошлого, исходившим пешком, прошедшим по морям, озёрам, рекам многие сотни километров Кольского края и запечатлевшим его для последующих поколений. Нынешним краеведам, историкам, путешественникам, фотографам, художникам, берегущим историю прошлого и запечатлевающим историю настоящего Кандалакши.

Уроженцы Кандалакши – автор идеи книги и её составитель Геннадий Александров и один из авторов, Станислав Лопинцев. Геннадий вернулся в родной город после окончания Ленинградского университета, и вот уже сорок лет изучает, охраняет и фотографирует северную природу, готовит издания о природе и истории Мурманской области. Станислав Лопинцев всю жизнь прожил в Кандалакше. Рыбак, охотник, потомок поморской семьи Кяльминых, он сохраняет и записывает историю своей семьи, неразрывно связанную с историей Кандалакши.
С начала 1980-х гг. живет на Севере, в городе Апатиты, Ирина Ситдикова, уроженка Урала – автор рисунков, сделанных специально для этой книги. За те десятилетия, что Ирина провела на Кольском полуострове, она стала настоящим знатоком и патриотом края. Она иллюстрирует издания Кольского филиала Российской Академии наук, Кольского центра охраны дикой природы, Кольского экологического центра. Работы Ирины хранятся в Мурманском областном художественном музее, Музее истории освоения и изучения Европейского Севера России, во многих частных коллекциях. Для того чтобы подготовить иллюстрации к этой книге, Ирина не только прочла все её тексты, но и специально объездила все окрестности Кандалакши, ходила по морским берегам, о которых рассказывает книга, поднималась на сопки.

Описанные в книге исторические места Кандалакши – мыс Земец, лабиринт, Монастырский наволок – с 2007 года стали объектами особой заботы Людмилы Александровой. Она организовывала со школьниками и волонтерами молодежного движения “Экодозор” первые уборки этих мест, была инициатором замены побитой мемориальной плиты у лабиринта, прокладки к нему краеведческой тропы, организации на побережье охраняемых территорий (памятник природы “Кандалакшский берег”, достопримечательное место “Монастырский наволок”). Северянкой же, жителем Кандалакши, она стала в 1981 году, приехав с Украины.

И сколько ещё таких людей, хранителей памяти и истории, в одной только маленькой Кандалакше, сколько их по всему Кольскому краю! Пройдитесь по Кандалакше с одним из этих людей, и вам откроется совсем другой город, совсем другой мир. Мир, жители которого, как и 150 лет назад, также “деятельны в промыслах”, которым свойственны высокая культура, “самое широкое гостеприимство”, чуткость и наблюдательность к природе, которые “годов своих не считают”, и на седьмом, восьмом, девятом десятке ходят по лесам и морям, пишут книги, поют песни… Поднимитесь с одним из этих людей на сопку у Кандалакши, и вы почувствуете и увидите то, что увидел один из авторов этой книги В. И. Немирович-Данченко 150 лет назад:
“Я оглянулся и замер от восторга. Ширь и высь разом явились передо мною во всем своём величии и бесконечности. Отдельные её детали сначала сливались в одну общую картину необозримого простора; глаз отсюда схватывал целое, не останавливаясь на подробностях. Мысы за мысами, горы за горами, острова за островами – всё это раскидывалось внизу под нами и по сторонам, уходя в недосягаемую даль. Тихие салмы серебрились под лучами солнца, островные леса чернели и синели, окаймляя покойные воды… Далеко, внизу, на длинном мысе, видна была заречная сторона Кандалакши, с одною церковью. Другая половина села, с большим храмом – пряталась у нас под ногами… Старые и ветхие избы отсюда казались новыми и красивыми, общий очерк селения выходил как-то необыкновенно грациозен и мил”.

А если без выпендрежа, то вот вам тех.данные, официальная аннотация (правда, тоже моего сочинения:)) и примеры страниц.

Твердый переплет, 114 стр.

Аннотация:
В сборник вошли произведения, описывающие природу, жизнь и промыслы города Кандалакши и некоторых связанных с нею мест Белого моря и Мурмана с середины 19 до начала 20 века. Авторы книги: военный моряк, гидрограф М.Ф. Рейнеке, писатели С.В. Максимов и В.И. Немирович-Данченко, чиновник, журналист А.Г. Слезскинский, археолог, этнограф, филолог С.Н. Дурылин, а также краевед и современный житель Кандалакши С.Е. Лопинцев. Книга богато иллюстрирована старыми фотографиями Я.И. Лейцингера, Н.А. Шабунина, И.Ю. Шоберга и др. Несколько десятков рисунков созданы специально для оформления книги художником, членом Союза художников России, И.В. Ситдиковой.
Благодаря качеству и своеобразному стилю текстов, их удачной компоновке и тщательному подбору иллюстраций данное издание гармонично сочетает в себе достоинства художественной и документальной литературы, может служить как приятным чтением, так и надежным источником исторических сведений о жизни Западного Беломорья. Эта книга также может быть полезна при организации туристических маршрутов на территории Кольского полуострова и планировании охраняемых территорий на морском побережьи у Кандалакши.
Составители приурочили издание к юбилейным для Кандалакши датам — 2016 и 2017 годам, связанным со временем ее первых упоминаний в письменных источниках.









Желающим могу выслать по почте или передать с оказией в обмен на 450 руб.
Будущее как-то мрачноватенько, самое время искать утешения в текстах прошлого.

Источники:

http://www.proza.ru/2016/04/15/504
http://www.vokrugsveta.ru/vs/article/8447/
http://discovery-russia.ru/europe/russia/u-samogo-belogo-morja.html
http://knigogid.ru/books/1155774-u-samogo-belogo-morya/toread
http://russkij-sever.livejournal.com/2018836.html

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Наш сайт использует файлы cookies, чтобы улучшить работу и повысить эффективность сайта. Продолжая работу с сайтом, вы соглашаетесь с использованием нами cookies и политикой конфиденциальности.

Принять
Adblock
detector