1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

На Угрюм-реке

На Угрюм-реке

© ООО «Издательский дом «Вече», 2006

Клавдии Михайловне Шишковой

На сполье, где город упирался в перелесок, стоял покосившийся одноэтажный дом. На крыше вывеска:

Хозяин этой цирюльни, горец Ибрагим-Оглы, целыми днями лежал на боку или где-нибудь шлялся, и только лишь вечером в его мастерскую заглядывал разный люд.

Кроме искусства ловко стричь и брить, Ибрагим-Оглы известен пьющему люду городских окраин как человек, у которого в любое время найдешь запас водки. Вечером у Ибрагима клуб: пропившиеся двадцатники – так звали здесь чиновников, – мастеровщина-матушка, какое-нибудь забулдыжное лицо духовного звания, старьевщики, карманники, цыгане; да мало ли какого народу находило отраду под гостеприимным кровом Ибрагима-Оглы. А за последнее время стали захаживать к нему кое-кто из учащихся. Отнюдь не дешевизна водки прельщала их, а любопытный облик хозяина, этого разбойника, каторжника. Пушкин, Лермонтов, Толстой – впечатления свежи, ярки, сказочные торцы бегут со страниц и манят юные мечты в романтическую даль, в ущелья, под чинары. Ну как тут не зайти к Ибрагиму-Оглы? Ведь это ж сам таинственный дьявол с Кавказских гор. В плечах широк, в талии тонок, и алый бешмет как пламя. А глаза, а хохлатые черные брови: взглянет построже – убьет. Вот черт!

Но посмотрите на его улыбку, какой он добрый, этот Ибрагим. Ухмыльнется, тряхнет плечами, ударит ладонь в ладонь: «Алля-алля-гей!» – да как бросится под музыку лезгинку танцевать. Вот тогда вы полюбуйтесь Ибрагимом…

Заглядывал сюда с товарищами и Прохор Громов.

Оркестр давно закончил последний марш, трубы остыли, и турецкий барабан пьет теперь в трактире сиводрал. Сад быстро стал пустеть. Дремучий, вековой, огромный: нередко в его трущобах даже среди бела дня бывали кровавые убийства. Скорее по домам – мрачнел осенний поздний вечер.

Прохор Громов, ученик гимназии, сдвинул на затылок фуражку и тоже направился к выходу.

Вдали гудел отчаянный многоголосый крик, словно граяла на отлете стая грачей. Прохор Громов остановился:

«Драка», – и он припустился на голоса прямиком, через клумбы цветов и мочажины.

Он треснул по голове бежавшего ему навстречу мальца. Опытным глазом забияки он быстро окинул поле битвы: на площадке, где обычно играла музыка, шел горячий бой между «семинарами» и «гимназерами». К той и другой стороне приставали мещане, хулиганы, всякий сброд.

– Гони кутью в болото!

– Ребята. Наших бьют.

Прохор Громов выхватил перочинный нож и марш-марш за удиравшими. В нем все играло диким озорством, захватывало дух. Рядом с ним неслись кулачники, где-то пересвистывались полицейские, трещали трещотки караульных, лаяли псы.

– Полиция! – И все врассыпную. – Лезь по деревьям.

Но буйный нож Прохора, наметив жертву, уже не мог остановиться. Прохор на бегу полоснул парня ножом. И сразу отрезвел.

– Полиция. – с гамом мелькали возле него пролетающие тени. – Айда наутек!

Прохор Громов вскочил на решетку и, разодрав об железо шинель, перепрыгнул.

– Ага! Есть! С ножом, дьяволенок! – сгреб его в охапку полицейский, но он, как налим, выскользнул из рук и – стремглав вдоль улиц.

– Жулик! Имай! Держи!

Но Прохор юркнул в темный проулок, притаился. Закурил. На правой руке кровь.

«А где ж картуз?» – И сердце его сжалось. Новая его фуражка с четкою надписью на козырьке «Прохор Громов», очевидно, попала в руки полицейских. Прохор перестал дышать. Он уже слышит грозный окрик директора гимназии, видит умирающего парня, полицию, тюрьму. «Боже мой! Что ж делать. »

Да, к Ибрагиму-Оглы. Он спасет, он выручит. Ибрагим все может. И Прохор, вздохнув, повеселел.

Он отворил дверь и задержался у порога. В комнате человек пять его товарищей, гимназистов. Ибрагим правил бритву, что-то врал веселое: гимназисты хохотали.

Прохор поманил Ибрагима, вместе с ним вышел в соседнюю комнату, притворил дверь. Чуть не плача, стал рассказывать. Он ходил взад-вперед, губы его прыгали, руки скручивали и раскручивали кончик ремня. У Ибрагима черные глаза загорались.

– Я за ним… Он от меня… Я выхватил нож…

– Я его вгорячах ножом… – упавшим голосом сказал Прохор.

– Цх! Зарэзал. – радостно вскричал черкес.

– Я его тихонько… перочинным ножичком, маленьким, – оправдывался Прохор.

– Дурак! Кынжал надо… Вот, на. – Горец сорвал со стены в богатой оправе кинжал и подал Прохору. – Подарка!

– Да что ты, Ибрагим… – сквозь слезы проговорил Прохор. – Меня исключат… Ты посоветуй… как быть. – Он опустился на табурет, сгорбился. – Главное фуражка… По фуражке узнают…

– Плевать! Товарища-кунака защищал, себя защищал. Рэзать нада! Трусить нэ нада… Джигит будэшь.

На громкий его голос один за другим входили гимназисты.

– Ружье тьфу! Кынжал – самый друг, самый кунак. – крутил горец сверкающим кинжалом. – Ночью Капказ едем свой сакля. Лес, луна, горы… Вижу – бэлый чалвэк на дороге. Крычу – стоит, еще крычу – стоит, третий раз – стоит… Снымаим винтовка, стрэляим – стоит… Схватыл кынжал в зубы, палзем… подпалзаим… Размахнулся – раз! – Глядим – бабья рубаха на веревке. Цх!

Все засмеялись, но Прохор лишь печально улыбнулся и вздохнул. Ибрагим сел на пол, сложил ноги калачиком, потом вдруг вскочил.

– Ну, не хнычь… Все справим… Идем! Кажи, гдэ?

Прохор пошел за Ибрагимом.

– Стой, – остановился тот. – Дэнги нада, платить нада. Полиций бэгать. Гимназий бэгать… Дырэхтур стрычь-брыть дарам… не бойся… Ибрагишка все может.

Он рылся в карманах, лазил в стол, в сундук, вытаскивал оттуда деньги и засовывал их за голенища своих чувяков.

Лето дряхлело. После жаров вдруг дыхнуло холодом. Завыл густой осенний ветер. С севера тащились сизые, в седых лохмах, тучи. Печаль охватила зеленый мир. Тучи ползут и ползут, льют холодным дождем, грозят снегом. Потом упрутся в край небес, остановятся над тайгой и с тоски, что не увидать их полдневных стран, плачут без конца, пока не изойдут слезами.

Заимка Громовых что крепость: вся обнесена сплошным бревенчатым частоколом. Верхушки бревен заострены, окованы, как копья: лихому человеку не перемахнуть. Ворота грузные, в железных лапах. Вход в них порос травой; они, должно быть, редко отмыкались. Рядом с воротами – высокая калитка, чтоб можно было проехать всаднику. В стене прорублены дозорины. Два сторожа смену держат, все кругом видят. А что за высокой стеной – с воли не видать. Вот если залезть на вершину сосны, что стоит на краю поляны, да раздвинуть ветки, увидишь: в середке бревенчатого четырехугольника красуется просторный, приземистый, под железом, дом. Он в прошлом году срублен. А раньше жили вот в том, посеревшем от времени, флигеле, что прячется за домом. А еще раньше, когда дедушка Данило Громов на это место сел, он жил с женой в маленькой хибарке. Ее тоже берегут, не ломают: пусть внуки-правнуки ведают, посматривая на покосившуюся черную избенку с кустом бузины на крыше, с чего начал дед и до каких хором своими руками достукался.

Откуда пришел сюда Данило Прохорыч почти семьдесят пять лет тому назад – никто не знал.

Вячеслав Яковлевич Шишков. «Угрюм-река». Великолепный русский роман.

Эталонное начало хорошего авантюрного романа, не правда ли?

Но я, пожалуй, начну издалека.

В русской литературе не так уж много писателей, одним языком которых можно наслаждаться. Гончаров и Грибоедов. Лесков и Бажов. Алексей Толстой (но далеко не весь). Булгаков и Стругацкие. Виктор Астафьев и Василий Шукшин.

Тут, возможно, я кого-то пропустил — но о вкусах не спорят, есть люди, которые умудряются наслаждаться Набоковым и т.д. Я сейчас не об этом.

И вот встречается мне роман, довольно сильно повлиявший на моё представление о русском романе — «Угрюм-река». Семейная сага, полностью опубликованная в 1933 году и повествующая о династии Громовых и дореволюционной Сибири. А поскольку сейчас многие книги измеряются в основном интересностью, я приступал к чтению с некоторым любопытством. Что же такого интересного знает автор, думалось мне?

Читать еще:  Как поймать леща ночью

О, как же я заблуждался.

Эта семейная сага вместила в себя элементы почти какого угодно жанра. Авантюрный роман — золотая лихорадка и знаменитый эпизод о сокровище убиенной матери (вполне реальный случай, между прочим, ставший народной легендой), Прохор в Петербурге и лихие сибирские мужички. Элементы детектива (Анфиса) и отличная психологическая проза. Мистика (Синильга и различные эпизоды с иконами и видениями) и комические абзацы. И величавая природа, и жуткие преступления, и тяготы рабочих, и нравы светской богемы. И конечно же, любовь. Да не просто любовь — из искры, ударившей в сердце, пожаром заполыхает страсть, всепоглощающая, безумная страсть.

«Угрюм-река» окажется одним из немногих произведений, при чтении которых можно наслаждаться самим языком, стилем, манерой повествования. Но прежде чем читатель это осознаёт — его уже затянуло. Он уже погружается в самую сердцевину языка, в само «течение» этого романа. С момента откапывания клада читатель уже увлечён и может наслаждаться чтением. И после первой трети. И когда роман «переваливает» за вторую часть, и когда близится к концу. Нет, не только в интересности тут изюминка, приятно читать не просто потому что написано динамично и увлекательно.

«- Бревно я или человек?! Убью! — Он задыхался, хрипел, был страшен.
Анфиса быстро в сторону, по-холодному засмеялась, погрозила пальцем.
— А кинжальчик-то мой помнишь, Петя? Моли бога, что тогда остался жив. Спасибо китайскому доктору, знатный яд, чуть ткну — и не вздохнешь. Вот он, кинжальчик-то. — И в ее вертучей руке заиграл-заблестел кривой клинок.» ©

Это написано с удальцой, с размахом, с искрой, щедро, с душой. То как удар плетью, то как острый резец, то как россыпь бриллиантов, то как неторопливая кисть художника. и вдруг резкий порыв ветра — нет, сравнения тут неуместны, пожалуй. Нужно погрузиться в этот язык, проникнуться романом «до самых печёнок». И удивляться тайнам Анфисы, поражаться вместе с автором речи Прохора на банкете, и украдкой утирать глаза над письмом Кэтти (и письмом её отца), и ужасаться расстрелу рабочего отряда, и задумываться о смерти от лекарств и «красной смерти» (это шикарное отступление, которому мне хотелось аплодировать), и жалеть Марью Кирилловну (неосторожное слово), и Петра Данилыча в сумасшедшем доме. Ну а Шапошников над [СПОЙЛЕРОМ] — этот эпизод реально заставил мои волосы шевелиться. Я не шучу. Я глаз не мог оторвать от этого эпизода. Этот роман написан настолько хорошо, насколько это вообще возможно в русской литературе.

И конечно же, концовка, подобная выстрелу из пушки и удару грома — великолепное, блистательное завершение этого шикарного романа.

Вот, лишь несколькими отрывками я попытался изобразить, «набросать» только отдельные составляющие этого полотна. А между тем тут каждый персонаж не просто как живой сходит со страниц, а живёт своей страстью, тайной думкой, у каждого своя хитрость, желание и цель, у каждого свои способы и повадки. И кузнец-дьякон Ферапонт, способный потягаться с медведем, и Нина, хранящая верность блудному супругу, и местный прохиндей Илья Сохатых, и верный, горячий Ибрагим-оглы, и разудалый Филька Шкворень (а также завершение его «сюжетной линии»), и отец Александр, и умница Протасов. и много, много кто ещё — одно только село «Разбой» чего стоит.

И цитировать можно — почти без конца; открой любое место в книге, ткни пальцем — попадёшь!

Хотелось бы избежать стандартной фразы «этот роман должен прочитать каждый». Нет, скажу иначе — роман этот действительно подобен бурной реке, то скачущей и гремящей на порогах, то стихающей ближе к манящим, но опасным омутам. Роман этот написан так, что он является своего рода мерилом, золотым стандартом для любого и для каждого русскоязычного романа, написанного после него. Я бы хотел, чтобы этот роман прочитал каждый русский.

Читайте. Это один из. мало сказать «лучших» романов — это блистательный, неподражаемый, исключительный шедевр русской литературы, способный потягаться и с «Вечным зовом», и с «Тихим Доном».

И конечно же, весьма достойный одноимённый фильм. Чурсина, Кочетков, Епифанцев, Демьяненко, Чекмарёв, Тохадзе. да что там, просто наберите в поиске «Угрюм-река» и присовокупите имя «Анфиса». либо «Прохор», либо «Ибрагим».

Но об эпических книгах, о легендарных наших русских книгах мы поговорим гораздо позже.

Иллюстрации — гравюры к роману Ирины Николаевны Воробьевой.

угрюм-река

Так, всё-таки, Шишковская «Угрюм-река» это Витим или Нижняя Тунгуска? Для кого-то этот вопрос никогда не стоял, а для кого-то долго не имел однозначного ответа. Биография автора (Шишкова) указывает на то, что он бывал на обеих реках. И образ «Угрюм-реки» собирателен. Однако, боюсь открыть америку,(хотя сам когда-то считал «Угрюм -реку» Витимом), ответ однозначен –»Угрюм-река» это Нижняя Тунгуска!
Почему? Внимательно читаем роман и смотрим на карту.

Вот описание дороги данное Петром Громовым сыну Прохору:
«…Вот это, скажем, дорога от нас в Дылдино, двести сорок верст… Отсюда свернешь на Фролку – верст триста с гаком. Тут река Большой Поток предвидется. Отсюда перемахнешь через волок на Угрюм – реку, в самую вершину.
Купец поставил крест и сказал:
— Это деревня Подволочная на Угрюм-реке….»

И далее:
«… — Река большая … слышал я – три тыщи верст. Она впала в огромную речищу, а та прямо в окиян.»

Далее читаем о прибытии Прохора и Ибрагима:
«… На реку Большой Поток наши путники прибыли ранней весной…»
«….Ни деревень, ни сел.
Впрочем, вдалеке виднелась церковь. Это село Почуйское, откуда поедут в
неведомый край Прохор с Ибрагимом-Оглы.»

Далее читаем о прибытии Громова в деревню Подволочную:
«Да, он устал вчера изрядно. Тридцать верст, отделяющие Почуйское от
этой деревеньки, показались ему сотней. Грязь, крутые перевалы, валежник,
тучи комаров.
— Вот погодите, — сказал хвастливо Прохор. — Через десять лет пророю от
вашей Угрюм-реки к Большому Потоку канал. Тогда в Почуйское будете на лодках
плавать. А то и пароходы заведу.»

Названия других населенных пунктов на Угрюм–реке, упоминаемые в романе:
«… Он (прим.-Фарков) нанялся поводырем — вроде лоцмана, — он поведет шитик
до Ербохомохли, до последнего жилого места на Угрюм-реке.»
и
«В самом конце августа путники с большими лишениями, через упорную
борьбу с рекой, наконец прибыли в Ербохомохлю — последний населенный пункт.»

Теперь давайте обратимся к описанию сплава по Нижней Тунгуске Сергея Карпухина (г.Москва), совершенного им в 1997 году в одиночку. Вот что он пишет о заброске на Нижнюю Тунгуску:

«Название Лены образовано от эвенкийского «Елюэнэ» — Большая река. Смотрим на карту: Чуть ниже по течению от Киренска на берегу Лены стоит посёлок Чечуйск, откуда в старое время осуществлялся волок до деревни Подволошино, на Нижнюю Тунгуску. Он так и назывался Чечуйский волок – всего около тридцати километров.»

«Длина Нижней Тунгуски около трёх тысяч километров и в своих верховьях она весьма близко подходит к руслу Лены. Но небольшая возвышенность не позволяет соединиться с этой великой рекой. В районе Киренска расстояние между реками всего лишь около тридцати километров.»
«Отправился из Москвы фирменным поездом «Лена», а через четверо суток вышел из него на конечной станции, в Усть-Куте. Далее мне нужно было добираться по Лене до города Киренска. Буквально в десяти минутах ходьбы от вокзала в Усть-Куте находится пристань «Осетрово». Поезд прибыл вечером, я опоздал на последний теплоход, и пришлось заночевать прямо в здании пристани (там есть специальные комнаты для ожидающих пассажиров; стоит это дешевле, чем в гостинице).
Рано утром взял билет на «Зарю». В 8.00 переполненный пассажирами речной трамвай уже двигался вниз по течению, а приблизительно через 6 часов прибыл к пристани Киренска. К сожалению, пристань находится на правом берегу Лены, а основная часть города и дорога к Нижней Тунгуске — на левом. Выгрузившись, я хотел было уже идти к парому, но тут подвернулась «вахтовка» до Подволошина — как раз туда, откуда я должен был стартовать. Четыре часа тряски по очень разбитой дороге, сначала вдоль Лены до Чечуйска, а затем через невысокий перевал к Тунгуске, и вот я в Подволошино. (От Киренска к Нижней Тунгуске есть и другая дорога, гораздо короче, заканчивается она в пункте Нижнекарелина, находящемся на реке несколько выше Подволошино и обозначенном на карте как «нежил.»).
И наконец:
«Кроме десятка небольших посёлков и деревень, здесь имеется и два достаточно крупных. Ербогачён — районный центр Катангского района, расположенный в 650 километрах ниже по течению от Подволошино.»

Читать еще:  Тонкости ловли карпа в середине лета

Теперь сравним вышеизложенное:
Длина Угрюм реки:
Шишков: «…три тыщи верст…»
Карпухин «..Три тысячи километров..»
Река Лена:
Шишков: «Большой поток»
Карпухин: «Елюэне – Большая река».
Последний пункт на «Большом потоке»:
Шишков: «Почуйское»
Карпухин: «Чечуйск»
Расстояние от Большого потока до Угрюм реки:
Шишков: «Тридцать верст»
Карпухин: «Около тридцати километров»
Первый населенный пункт на Угрюм-реке:
Шишков: «Подволочная».
Карпухин: «Подволошино».
Населенный пункт где Громов расстался с Фарковым:
Шишков: «Ербохомохля»
Карпухин: «Ербогачён»

Я думаю этого достаточно, так как оснований в пользу Витима на право назваться «Угрюм – рекой», кроме его угрюмости, нет ни одного.

Длина Витима всего 1837 км. В устье Витима нет большого города, в истоки Витима невозможно попасть ни с одной большой реки, находящейся в тридцати км. Не говоря уж о созвучности названий.

При желании, я думаю, будет легко найти прототипы деревень Дылдино и Фролка, а также Медведево, где родился Прохор Громов. (я попытался и не нашёл, литературоведы — географы — Дерзайте!)

Вячеслав Шишков — Угрюм-река

Вячеслав Шишков — Угрюм-река краткое содержание

Угрюм-река читать онлайн бесплатно

Вячеслав Яковлевич Шишков

Жене и другу Клавдии Михайловне Шишковой — посвящаю

«Уж ты, матушка Угрюм-река,

Государыня, мать свирепая».

(Из старинной песни)

На сполье, где город упирался в перелесок, стоял покосившийся одноэтажный дом. На крыше вывеска:

СТОЙ. ЦРУЛНА. СТРЫЖОМ, БРЭИМ, ПЕРВЫ ЗОРТ

Хозяин этой цирюльни, горец Ибрагим-Оглы, целыми днями лежал на боку или где-нибудь шлялся, и только лишь вечером в его мастерскую заглядывал разный люд.

Кроме искусства ловко стричь и брить, Ибрагим-Оглы известен пьющему люду городских окраин как человек, у которого в любое время найдешь запас водки. Вечером у Ибрагима клуб: пропившиеся двадцатники, — так звали здесь чиновников, — мастеровщина-матушка, какое-нибудь забулдыжное лицо духовного звания, старьевщики, карманники, цыгане; да мало ли какого народу находило отраду под гостеприимным кровом Ибрагима-Оглы. А за последнее время стали захаживать к нему кое-кто из учащихся. Отнюдь не дешевизна водки прельщала их, а любопытный облик хозяина, этого разбойника, каторжника. Пушкин, Лермонтов, Толстой — впечатления свежи, ярки, сказочные горцы бегут со страниц и манят юные мечты в романтическую даль, в ущелья, под чинары. Ну как тут не зайти к Ибрагиму-Оглы? Ведь это ж сам таинственный дьявол с Кавказских гор. В плечах широк, в талии тонок, и алый бешмет, как пламя. А глаза, а хохлатые черные брови: взглянет построже — убьет. Вот черт!

Но посмотрите на его улыбку, какой он добрый, этот Ибрагим. Ухмыльнется, тряхнет плечами, ударит ладонь в ладонь: алля-алля-гей! — да как бросится под музыку лезгинку танцевать. Вот тогда вы полюбуйтесь Ибрагимом…

Заглядывал сюда с товарищами и Прохор Громов.

Оркестр давно закончил последний марш, трубы остыли, и турецкий барабан пьет теперь в трактире сиво драл. Сад быстро стал пустеть. Дремучий, вековой, огромный: нередко в его трущобах даже среди бела дня бывали кровавые убийства. Скорее по домам: мрачнел осенний, поздний вечер.

Прохор Громов, ученик гимназии, сдвинул на затылок фуражку и тоже направился к выходу.

Вдали гудел отчаянный многоголосый крик, словно граяла на отлете стая грачей. Прохор Громов остановился:

«Драка», — и он припустился на голоса прямиком, через клумбы цветов и мочежины.

Он треснул по голове бежавшего ему навстречу мальца. Опытным глазом забияки он быстро окинул поле битвы: на площадке, где обычно играла музыка, шел горячий бой между «семинарами» и «гимназерами». К той и другой стороне приставали мещане, хулиганы, всякий сброд.

— Гони кутью в болото!

— Ребята. Наших бьют.

Прохор Громов выхватил перочинный нож и марш-марш за удиравшими. В нем все играло диким озорством, захватывало дух. Рядом с ним неслись кулачники, где-то пересвистывались полицейские, трещали трещотки караульных, лаяли псы.

— Полиция! — И все врассыпную. — Лезь по деревьям.

Но буйный нож Прохора, наметив жертву, уже не мог остановиться. Прохор на бегу полоснул парня ножом. И сразу отрезвел.

— Полиция. — с гамом мелькали возле него пролетающие тени, — Айда наутек!

Прохор Громов вскочил на решетку и, разодрав об железо шинель, перепрыгнул.

— Ага! Есть! С ножом, дьяволенок! — сгреб его в охапку полицейский, но он, как налим, выскользнул из рук и — стремглав вдоль улиц.

— Жулик! Имай! Держи!

Но Прохор юркнул в темный проулок, притаился. Закурил. На правой руке кровь.

«А где ж картуз?» — и сердце его сжалось. Новая его фуражка с четкою надписью на козырьке «Прохор Громов», очевидно, попала в руки полицейских. Прохор перестал дышать. Он уже слышит грозный окрик директора гимназии, видит умирающего парня, полицию, тюрьму. «Боже мой! Что ж делать. »

Да, к Ибрагиму-Оглы. Он спасет, он выручит. Ибрагим все может. И Прохор, вздохнув, повеселел.

Он отворил дверь и задержался у порога. В комнате человек пять его товарищей, гимназистов. Ибрагим правил бритву, что-то врал веселое: гимназисты хохотали.

Прохор поманил Ибрагима, вместе с ним вышел в соседнюю комнату, притворил дверь. Чуть не плача, стал рассказывать. Он ходил взад-вперед, губы его прыгали, руки скручивали и раскручивали кончик ремня. У Ибрагима черные глаза загорались.

— Я за ним… Он от меня… Я выхватил нож…

— Я его вгорячах ножом… — упавшим голосом сказал Прохор.

— Цх! Зарэзал. — радостно вскричал черкес.

— Я его тихонько. перочинным ножичком, маленьким, — оправдывался Прохор.

— Дурак! Кынжал надо… Вот, на. — горец сорвал со стены в богатой оправе кинжал и подал Прохору. — Подарка!

— Да что ты, Ибрагим… — сквозь слезы проговорил Прохор. — Меня исключат… Ты посоветуй. как быть. — Он опустился на табурет, сгорбился. — Главное, фуражка… По фуражке узнают…

— Плевать! Товарища-кунака защищал, себя защищал. Рэзать нада! Трусить нэ нада… Джигит будэшь.

На громкий его голос один за другим входили гимназисты.

— Ружье тьфу! Кынжал — самый друг, самый кунак. — крутил горец сверкающим кинжалом. — Ночью Капказ едем свой сакля… Лес, луна, горы. Вижу — бэлый чалвэк на дороге. Крычу — стоит, еще крычу — стоит, третий раз — стоит… Снымаим винтовка, стрэляим — стоит… Схватыл кынжал в зубы, палзем. подпалзаим… Размахнулся — раз! Глядим — бабья рубаха на веревке. Цх!

Все засмеялись, но Прохор лишь печально улыбнулся и вздохнул. Ибрагим сел на пол, сложил ноги калачиком, потом вдруг вскочил.

— Ну, не хнычь… Все справим… Идем! Кажи, гдэ? Прохор пошел за Ибрагимом.

— Стой! — остановился тот. — Дэнги нада, платить нада. Полиций бэгать. Гимназий бэгать… Дырехтур стрычь-брыть дарам. не бойся… Ибрагишка все может.

Он рылся в карманах, лазил в стол, в сундук, вытаскивал оттуда деньги и засовывал их за голенища своих чувяков.

Лето дряхлело. После жаров вдруг дыхнуло холодом. Завыл густой, осенний ветер. С севера тащились сизые, в седых лохмах, тучи. Печаль охватила зеленый мир. Тучи ползут и ползут, льют холодным дождем, грозят снегом. Потом упрутся в край небес, остановятся над тайгой и с тоски, что не увидать им полдневных стран, плачут без конца, пока не изойдут слезами.

Читать еще:  Черная утка ?(Турпан)

Заимка Громовых, что крепость: вся обнесена сплошным бревенчатым частоколом. Верхушки бревен заострены, окованы, как копья: лихому человеку не перемахнуть. Ворота грузные, в железных лапах. Вход в них порос травой, они, должно быть, редко отмыкались. Рядом с воротами — высокая калитка, чтоб можно было проехать всаднику. В стене прорублены дозорины. Два сторожа смену держат, все кругом видят. А что за высокой стеной — с воли не видать. Вот, если залезть на вершину сосны, что стоит на краю поляны, да раздвинуть ветки, увидишь: в середке бревенчатого четырехугольника красуется просторный, приземистый, под железом, дом. Он в прошлом году срублен. А раньше жили вот в том, посеревшем от времени, флигеле, что прячется за домом. А еще раньше, когда дедушка Данило Громов на это место сел, он жил с женой в маленькой хибарке. Ее тоже берегут, не ломают: пусть внуки-правнуки ведают, посматривая на покосившуюся черную избенку с кустом бузины на крыше, с чего начал дед и до каких хором своими руками достукался.

Откуда пришел сюда Данило Прохорыч почти семьдесят пять лет тому назад — никто не знал.

— Какое кому дело. Пришел, да и весь сказ… Из берлоги вылез, — говаривал старик.

И верно. Сначала один, как медведь, корежил тайгу, потом сына Петра поднял.

Мельницу-мутовку на речке сделали, пушнину у звероловов скупали, копейку берегли.

И через черный труд, через плутни, живодерство, скупость постепенно перекочевывали из хибарки во флигель, из флигеля в просторный новый дом.

А теперь, весь сухой, в позеленевшей бороде, лысый, но с прежним орлиным взглядом, древний Данило лежал на кровати, под ситцевым пологом.

— Петька! — позвал он сына. — Петька! Да встань ты, встань… — и закашлялся и зашептал молитву. В соседней комнате скрипнула кровать.

— Бегу, батюшка! — ив одном белье, босиком шагнул к Даниле чернобородый, лохматый Петр.

Петр, что-то бормоча, тревожно зажег лампадку: час был неурочный.

— Подь сюда… Умираю…

У Петра сердце ударило в грудь, сладко замерло, быстро забилось: наконец-то родитель в одночасье сделает сына богачом.

— Петя, — старик взял его за руку. — Вот и конец. вот и…

Петр вздохнул и пристально поглядел в орлиные глаза его.

— Ничего, батюшка. Может, еще…

— Нет, сынок… Крышка… — Старик тяжело задышал:

— Ох, накось воды… Помочи голову. — Он взглянул на колыхавшийся огонек лампадки и перекрестился:

угрюм-река

Так, всё-таки, Шишковская «Угрюм-река» это Витим или Нижняя Тунгуска? Для кого-то этот вопрос никогда не стоял, а для кого-то долго не имел однозначного ответа. Биография автора (Шишкова) указывает на то, что он бывал на обеих реках. И образ «Угрюм-реки» собирателен. Однако, боюсь открыть америку,(хотя сам когда-то считал «Угрюм -реку» Витимом), ответ однозначен –»Угрюм-река» это Нижняя Тунгуска!
Почему? Внимательно читаем роман и смотрим на карту.

Вот описание дороги данное Петром Громовым сыну Прохору:
«…Вот это, скажем, дорога от нас в Дылдино, двести сорок верст… Отсюда свернешь на Фролку – верст триста с гаком. Тут река Большой Поток предвидется. Отсюда перемахнешь через волок на Угрюм – реку, в самую вершину.
Купец поставил крест и сказал:
— Это деревня Подволочная на Угрюм-реке….»

И далее:
«… — Река большая … слышал я – три тыщи верст. Она впала в огромную речищу, а та прямо в окиян.»

Далее читаем о прибытии Прохора и Ибрагима:
«… На реку Большой Поток наши путники прибыли ранней весной…»
«….Ни деревень, ни сел.
Впрочем, вдалеке виднелась церковь. Это село Почуйское, откуда поедут в
неведомый край Прохор с Ибрагимом-Оглы.»

Далее читаем о прибытии Громова в деревню Подволочную:
«Да, он устал вчера изрядно. Тридцать верст, отделяющие Почуйское от
этой деревеньки, показались ему сотней. Грязь, крутые перевалы, валежник,
тучи комаров.
— Вот погодите, — сказал хвастливо Прохор. — Через десять лет пророю от
вашей Угрюм-реки к Большому Потоку канал. Тогда в Почуйское будете на лодках
плавать. А то и пароходы заведу.»

Названия других населенных пунктов на Угрюм–реке, упоминаемые в романе:
«… Он (прим.-Фарков) нанялся поводырем — вроде лоцмана, — он поведет шитик
до Ербохомохли, до последнего жилого места на Угрюм-реке.»
и
«В самом конце августа путники с большими лишениями, через упорную
борьбу с рекой, наконец прибыли в Ербохомохлю — последний населенный пункт.»

Теперь давайте обратимся к описанию сплава по Нижней Тунгуске Сергея Карпухина (г.Москва), совершенного им в 1997 году в одиночку. Вот что он пишет о заброске на Нижнюю Тунгуску:

«Название Лены образовано от эвенкийского «Елюэнэ» — Большая река. Смотрим на карту: Чуть ниже по течению от Киренска на берегу Лены стоит посёлок Чечуйск, откуда в старое время осуществлялся волок до деревни Подволошино, на Нижнюю Тунгуску. Он так и назывался Чечуйский волок – всего около тридцати километров.»

«Длина Нижней Тунгуски около трёх тысяч километров и в своих верховьях она весьма близко подходит к руслу Лены. Но небольшая возвышенность не позволяет соединиться с этой великой рекой. В районе Киренска расстояние между реками всего лишь около тридцати километров.»
«Отправился из Москвы фирменным поездом «Лена», а через четверо суток вышел из него на конечной станции, в Усть-Куте. Далее мне нужно было добираться по Лене до города Киренска. Буквально в десяти минутах ходьбы от вокзала в Усть-Куте находится пристань «Осетрово». Поезд прибыл вечером, я опоздал на последний теплоход, и пришлось заночевать прямо в здании пристани (там есть специальные комнаты для ожидающих пассажиров; стоит это дешевле, чем в гостинице).
Рано утром взял билет на «Зарю». В 8.00 переполненный пассажирами речной трамвай уже двигался вниз по течению, а приблизительно через 6 часов прибыл к пристани Киренска. К сожалению, пристань находится на правом берегу Лены, а основная часть города и дорога к Нижней Тунгуске — на левом. Выгрузившись, я хотел было уже идти к парому, но тут подвернулась «вахтовка» до Подволошина — как раз туда, откуда я должен был стартовать. Четыре часа тряски по очень разбитой дороге, сначала вдоль Лены до Чечуйска, а затем через невысокий перевал к Тунгуске, и вот я в Подволошино. (От Киренска к Нижней Тунгуске есть и другая дорога, гораздо короче, заканчивается она в пункте Нижнекарелина, находящемся на реке несколько выше Подволошино и обозначенном на карте как «нежил.»).
И наконец:
«Кроме десятка небольших посёлков и деревень, здесь имеется и два достаточно крупных. Ербогачён — районный центр Катангского района, расположенный в 650 километрах ниже по течению от Подволошино.»

Теперь сравним вышеизложенное:
Длина Угрюм реки:
Шишков: «…три тыщи верст…»
Карпухин «..Три тысячи километров..»
Река Лена:
Шишков: «Большой поток»
Карпухин: «Елюэне – Большая река».
Последний пункт на «Большом потоке»:
Шишков: «Почуйское»
Карпухин: «Чечуйск»
Расстояние от Большого потока до Угрюм реки:
Шишков: «Тридцать верст»
Карпухин: «Около тридцати километров»
Первый населенный пункт на Угрюм-реке:
Шишков: «Подволочная».
Карпухин: «Подволошино».
Населенный пункт где Громов расстался с Фарковым:
Шишков: «Ербохомохля»
Карпухин: «Ербогачён»

Я думаю этого достаточно, так как оснований в пользу Витима на право назваться «Угрюм – рекой», кроме его угрюмости, нет ни одного.

Длина Витима всего 1837 км. В устье Витима нет большого города, в истоки Витима невозможно попасть ни с одной большой реки, находящейся в тридцати км. Не говоря уж о созвучности названий.

При желании, я думаю, будет легко найти прототипы деревень Дылдино и Фролка, а также Медведево, где родился Прохор Громов. (я попытался и не нашёл, литературоведы — географы — Дерзайте!)

Источники:

http://www.litmir.me/br/?b=26862&p=1
http://pikabu.ru/story/vyacheslav_yakovlevich_shishkov_ugryumreka_velikolepnyiy_russkiy_roman_5511067
http://olsorina.livejournal.com/192620.html
http://nice-books.ru/books/proza/istoricheskaja-proza/166295-vyacheslav-shishkov-ugryum-reka.html
http://olsorina.livejournal.com/192620.html

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Наш сайт использует файлы cookies, чтобы улучшить работу и повысить эффективность сайта. Продолжая работу с сайтом, вы соглашаетесь с использованием нами cookies и политикой конфиденциальности.

Принять
Adblock
detector