2 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Безумие?! Варварство?! Дикость?!

Муса Джалиль — Варварство. Одно из душераздирающих стихотворений.

Они их собрали,
Спокойно до боли,
Детишек и женщин…
И выгнали в поле.
И яму себе
Эти женщины рыли.
Фашисты стояли,
Смотрели, шутили…
Затем возле ямы
Поставили в ряд
Измученных женщин
И хилых ребят.
Поднялся наверх
Хищноносый майор,
На этих людей
Посмотрел он в упор.
А день был дождливый,
Касалися луга
Свинцовые тучи,
Толкая друг друга.
Своими ушами
Я слышал тогда,
Как реки рыдали,
Как выла вода…
Кричали ручьи,
Словно малые дети…
Я этого дня
Не забуду до смерти.
И солнце сквозь тучи
(Я видел всё это!),
Рыдая, ласкало детей
Своим светом.
Как ветер ревел,
Безсердечен и груб,
С корнями тот ветер
Вдруг вывернул дуб.
Дуб рухнул огромный
Со вздохом тяжёлым.
И в ужасе дети
Вцепились в подолы.
Но звук автомата
Сумел вдруг прервать
Проклятье, что бросила
Извергам мать!
У сына дрожали
Ручонки и губки.
Он плакал в подол
Её выцветшей юбки.
Всю душу её
На куски разрывая,
Сын будто кричал,
Уже всё понимая:
«Стреляют! Укрой!
Не хочу умирать!»
Нагнувшись, взяла его
На руки мать,
Прижала к груди:
«Ну не бойся, сейчас
Не будет на свете,
Мой маленький, нас…
Нет, больно не будет…
Мгновенная смерть…
Закрой только глазки,
Не надо смотреть.
А то палачи закопают живьём.
Нет, лучше от пули
Мы вместе умрём».
Он глазки закрыл,
Пуля в шею вошла…
Вдруг молния
Два осветила ствола
И лица упавших,
Белее, чем мел…
И ветер вдруг взвизгнул,
И гром загремел.
Пусть стонет земля,
Пусть рыдает крича;
Как магма, слеза
Будет пусть горяча!
Планета!
Живёшь миллионы ты лет,
Садам и озерам
Числа твоим нет.
Но видела ль ты
Хоть единственный раз
Позорнее случай,
Чем тот, что сейчас?
Страна моя,
Правда на знамени алом!
Омыто то знамя
Слезами немало.
Огнями той правды
Громи палачей
За детскую кровь
И за кровь матерей!

мне больше нравится другая интерпретация

Они с детьми погнали матерей
И яму рыть заставили, а сами
Они стояли, кучка дикарей,
И хриплыми смеялись голосами.
У края бездны выстроили в ряд
Бессильных женщин, худеньких ребят.
Пришел хмельной майор и медными глазами
Окинул обреченных. Мутный дождь
Гудел в листве соседних рощ
И на полях, одетых мглою,
И тучи опустились над землею,
Друг друга с бешенством гоня.
Нет, этого я не забуду дня,
Я не забуду никогда, вовеки!
Я видел: плакали, как дети, реки,
И в ярости рыдала мать-земля.
Своими видел я глазами,
Как солнце скорбное, омытое слезами,
Сквозь тучу вышло на поля,
В последний раз детей поцеловало,
В последний раз.
Шумел осенний лес. Казалось, что сейчас
Он обезумел. Гневно бушевала
Его листва. Сгущалась мгла вокруг.
Я слышал: мощный дуб свалился вдруг,
Он падал, издавая вздох тяжелый.
Детей внезапно охватил испуг,—
Прижались к матерям, цепляясь за подолы.
И выстрела раздался резкий звук,
Прервав проклятье,
Что вырвалось у женщины одной.
Ребенок, мальчуган больной,
Головку спрятал в складках платья
Еще не старой женщины. Она
Смотрела, ужаса полна.
Как не лишиться ей рассудка!
Все понял, понял все малютка.
— Спрячь, мамочка, меня! Не надо умирать! —
Он плачет и, как лист, сдержать не может дрожи.
Дитя, что ей всего дороже,
Нагнувшись, подняла двумя руками мать,
Прижала к сердцу, против дула прямо.
— Я, мама, жить хочу. Не надо, мама!
Пусти меня, пусти! Чего ты ждешь? —
И хочет вырваться из рук ребенок,
И страшен плач, и голос тонок,
И в сердце он вонзается, как нож.
— Не бойся, мальчик мой. Сейчас вздохнешь ты
вольно.
Закрой глаза, но голову не прячь,
Чтобы тебя живым не закопал палач.
Терпи, сынок, терпи. Сейчас не будет больно.—
И он закрыл глаза. И заалела кровь,
По шее лентой красной извиваясь.
Две жизни наземь падают, сливаясь,
Две жизни и одна любовь!
Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.
Заплакала земля в тоске глухой,
О, сколько слез, горячих и горючих!
Земля моя, скажи мне, что с тобой?
Ты часто горе видела людское,
Ты миллионы лет цвела для нас,
Но испытала ль ты хотя бы раз
Такой позор и варварство такое?
Страна моя, враги тебе грозят,
Но выше подними великой правды знамя,
Омой его земли кровавыми слезами,
И пусть его лучи пронзят,
Пусть уничтожат беспощадно
Тех варваров, тех дикарей,
Что кровь детей глотают жадно,
Кровь наших матерей.

Безумие?! Варварство?! Дикость?!

Редакция «РОГ» получила письмо группы охотников-калужан с вложенной в него вырезкой из газеты «Калужский перекресток» (№ 16, 2010)

Текст письма и статьи шокировал всех сотрудников редакции описанной в них бессмысленной человеческой жестокостью, присущей скорее мрачным годам средневековья, чем XXI веку.

Весной этого года в одном из заказников Калужской области егеря заметили, а затем с помощью работников милиции задержали молодого мужчину. Причиной задержания послужил факт нахождения в угодьях с арбалетом. Правда, интерес к необычному стрелку и его оружию происходил не столько из-за запрета охоты с метательным оружием, сколько из-за того, что именно арбалет фигурировал как орудие убийства в двух нераскрытых преступлениях, совершенных в Московской и Калужской областях годом ранее 7 июня и 4 июля. Проведенная баллистическая и трассологическая экспертиза арбалета показала, что оба убийства были совершены из этого оружия.

Цинизм этой дикой истории состоит даже не в том, что были убиты два ничего не подозревавших невинных рыбака во время мирного и любимого своего занятия — рыбалки, а в том, что убийца лишил жизни двух человек, чтобы испытать поражающую способность своего оружия. Он «просто выстрелил» в одинокого человека один раз, убил, и, возможно, чтобы избежать ошибки в оценке боевых качеств арбалета, повторил «испытания» через месяц, выбрав новую жертву. Наверное, он проводил анализ первой стрельбы на поражение, наверное, что-то его не устроило, если он решился повторить испытание. При этом он не пошел в лес за кабаном или оленем, а предпочел убить человека из-за кустов, через реку и в спину. Не хочется думать, что кто-то может назвать выродка охотником (или ассоциировать с ним) — к охотникам относятся совсем другие люди. За 40 лет занятия охотой и странствий по стране, встречая самых разных людей в горах Памира, под Москвой или на болотах Севера, я никогда не испытывал страха за свою жизнь — даже в последние лихие годы. Принадлежность к охотничьему братству всегда служила мне и моим друзьям и коллегам «охранной грамотой». Мы знали, что город более опасен для нас, чем горы, тайга, дикие звери и беглые тати. И вот эти убийства, совершенные практически по соседству с нами, а не где-то далеко, в глуши, в лесу, к сожалению, трагически доказали нашу общую правоту: страшен бывает человек, а не зверь. Что мы все сделали ему, чем так обидели, что он пошел убивать? Почему преступление совершил не закоренелый преступник, а вполне благополучный сотрудник частного предприятия? Какие еще эксперименты с живыми мишенями он планировал? Кто продал или подарил ему арбалет, запрещенный к ввозу на территорию страны? Вопросов встает много — и перед следствием, и перед каждым здравомыслящим человеком. Мы надеемся, что профессионализм работников милиции позволит разобраться в этом чудовищном злодеянии и наказать преступника по закону.

А мне бы хотелось добавить следующее. Пожалуйста, в связи со случившимся НЕ КЛЯНИТЕ попытки привить нам пока новую для нас культуру охоты с луком или с арбалетом! Не требуйте запретить эту охоту, как требуют того возмущенные авторы письма, полученного редакцией! Убивает не арбалет или лук! Убивает не автомобиль, сбивающий на переходе молодую женщину с ребенком! Убивает человек, держащий арбалет. Убивает пьяный водитель, мчащийся по городу с немыслимой скоростью. Убивает ложное чувство силы, вседозволенности и безумное, варварское, дикое презрение всех нравственных законов, данных человеку и обществу. Убивает неправильно воспринятое понятие свободы человека, когда главенствующим ориентиром в жизни оказываются навязанные нам принципы: «Возьми от жизни все!» и «Утоли свою жажду» — чему без всякого удержу предается определенная часть нашего общества, не обращая внимания на боль и страдания окружающих людей.

Дикость и безумие — союзники

Чем рациональное описание процесса отличается от безумия? Рациональное описание идёт последовательно, без «тёмных мест» и описывает получение доказуемого, повторяемого результата. Таковы рецепты кулинарных блюд или учебники по узко-техническим дисциплинам. Берём вот это, добавляем вот это, получаем вот это – можете повторить. Безумие же не содержит ни последовательности, ни полноты изложения, и указывает на недоказуемый, не повторяющийся в опыте результат. Под «безумием» в узком смысле мы понимаем распад рациональности, пост-рациональность. Под «дикостью» — пред-рациональность, состояние, когда рациональное мышление ещё не успело сформироваться.

Отсюда ясно, что дикость – гораздо более здоровое и более перспективное состояние сознания, чем безумие. Дикость выступает семенем разума, тогда как безумие – его гнилью.

Но ясно и другое: будучи пост-разумом, безумие гораздо более витиевато, изысканно, сложно и замысловато, чем простая первобытная дикость неуча. У безумия разум был, и развалился, многое от себя оставив, а у дикости – он только предполагается в неведомом будущем.

В приложении к экономике дикость характерна отличием от двух базовых основ цивилизованного поведения и цивилизованного образа жизни. Она лишена справедливости распределения и трансформации производства согласно потребностям справедливости.

Если, например, на необитаемый остров попадут цивилизованные люди, то они разделят припасы поровну, независимо от скудости припасов. Дикари же решат вопрос дракой, в которой кто-то получит всё, а кто-то ничего. В этом и проявляется распределительная дикость: в культе грубой силы и в полном равнодушии к судьбе обделённых. Зоологический инстинкт самосохранения у дикаря очень развит (поскольку он близок к животному миру), а социальная рефлексия ему чужда. Поэтому он всегда поставит личное качество жизни выше, чем общественное качество жизни (среднестатистическое). Особенно остро это проявляется, когда речь идёт о выживании. Но и в менее критических ситуациях тоже проявляется.

Читать еще:  Подводные уроды

Далее, цивилизованные люди, как носители рационального сознания, с первой же минуты начнут трансформацию производственных ресурсов под нужды своей общности. Это означает: они начнут искать возможности увеличить количество пищи, а не способы сократить количество едоков.

— Если чего-то не хватает – говорит цивилизация – то нужно увеличить его производство или найти ему замену.

-Если чего-то не хватает – рассуждает дикость – нужно просто сократить круг пользователей.

Цивилизация расширяет производство под количество людей, делает производство зависимым от социальных целей. Дикость производства не расширяет, да зачастую и вовсе не имеет никакого производства. Она уменьшает количество людей до возможностей имеющегося потребления.

Мы говорим о противоположных позициях: экономика ли существует для людей, или люди для экономики? Во втором случае люди выступают лишь расходным материалом, который берут, как гончар глину, по потребности. Если у вас 100 человек и 10 рабочих мест, то вы не места будете расширять под людей, а людей сократите до количества мест.

Если цивилизация открывает бесконечность развития, то дикость сводится к тупику вымирания. Ведь прибывающее число может прибывать бесконечно, а убывающее – убывает только до ноля.

Все дикие и безумные экономические концепции новейшего времени ведут человечество именно к тупику вымирания. Никакого иного итога у потребительского отношения к человеческой жизни, которая востребована не сама по себе, а только по мере производственной надобности – быть не может.

Дикарь оперирует привычным ему миром благ. Он не знает, как увеличить их количество, а зачастую и не верит в саму возможность увеличения их количества. Прогресс производственных и технологических форм ему и незнаком и непонятен. Он привык к пределу возобновляемой суммы благ и искренне недоумевает: если её вчера на всех не хватало, как же может завтра на всех хватить?!

Блага как данность, а не как результат усилий – такое понимание свойственно вообще всему животному миру.

Именно в силу такого зоологического мышления в Правительстве РФ обиженно высчитывают, сколько работников приходится на одного пенсионера, и подчёркивают их арифметическое убывание: мол, раньше их было шесть, потом три, а теперь и вовсе два… Будучи умственно недоразвитыми, они не понимают, что производительность труда, выработка на одного работника – в цивилизованном обществе со временем растут. И растут гораздо быстрее, чем число пенсионеров!

Скольких людей с лопатами может заменить один экскаваторщик? Скольких пахарей с сохами – один тракторист? Скольких грузчиков-крючников заменит один грузчик, работающий на автоматическом погрузчике? И при чём тут количество работающих по отношению к количеству пенсионеров?

Это как раз и есть взгляд дикаря – на блага, как данность, а не как результат усилий. Дикорастущий маис для обезьяны просто есть. Она его не сажала и понятия не имеет, почему он снова и снова вылезает из земли. Она привыкла к сложившемуся в экосистеме количеству маиса, и не может даже подумать о том, чтобы искусственно его увеличить.

Точно так же и современные либералы, недалеко ушедшие от мартышек, не могут даже подумать о производстве – слуге людей. Для них люди – слуги производства.

И его расходный материал, от излишков и завалей которого нужно избавляться (в воображении сразу встают «фабрики» Освенцима).

Из четырёх арифметических действий у либералов начисто пропали два: умножение и прибавление. Они умеют только отнимать и делить. Причём отнимать и делить то, что возникло без всякого участия с их стороны, «само собой» (как они думают). Это мало чем отличается от представлений гориллы о дикорастущем банане. Банан надо, во-первых, найти. А во-вторых, сорвать и съесть (соответственно, «экономическая свобода» и «налогообложение» у либералов).

Вряд ли они понимают, что их «свободный рынок» погружает общество в ловушку не-развития. Складывается баланс, при котором всё, что выгодно, начинают делать. А чего не начали делать – того уже никогда не начнут, потому что оно невыгодно. Так могут пройти и века, и тысячелетия – потому что движение прогресса к высшим формам, в том числе и производства, требует государственного участия, поддержки того нового, что изначально, пока не вошло в серию – всегда невыгодно.

Человеку со стороны в рыночном капкане делать нечего: всё, что выгодно – уже кто-то делает, заняв нишу. А делать что-то новое – невыгодно. В итоге такое общество нисходит к кастовому приговору, что, собственно, и случилось с древними людьми, над которыми рынок властвовал безраздельно: сын горшечника становится горшечником, ибо все иные места заняты, а сын никого – никем.

Но устойчивый застой бывает только в теоретических построениях. На бумаге. В реальной Вселенной действует всеобщий, космический закон накопления энтропии в неуправляемых, пущенных на самотёк системах. Энтропия – противоположность энергии. Всякая стохастическая система стремится к наиболее вероятному своему состоянию: а наиболее вероятное состояние – наиболее примитивное из возможных.

Конечно, это касается и экономики. Если она неуправляема из явного (Госплан) или тайного (Масонерия) центра, то в ней неизбежно, по закону накопления энтропии нарастают сбои, неполадки, нестыковки, локальные обрушения. То есть свободный рынок (подчёркиваю – речь идёт не об американском рынке, на котором контроль за ценами ведут три независимых друг от друга государственных ведомства!) – не воспроизводит самоё себя, а деградирует.

И на ту закономерность, что рынок не может произвести нового, потому что всё новое изначально убыточно, именно в силу своей принципиальной новизны, непривычности для потребителей – накладывается накопление энтропических факторов.

Именно поэтому всякое падение в свободной рыночной экономике оказывается неокончательным. Нечто упало, вроде бы стабилизировалось на уровне пониже – а потом снова провалилось.

Этого не понимал последний русский царь – что стоило его семье жизни. Этого не понимают (или не хотят понимать) во всяких Бангладеш, и поэтому там ад кромешный вместо экономики. Уровень жизни растёт только в том случае, если власть его искусственно поднимает. А в автоматическом режиме он только падает. По законам накопления энтропии.

Приведу пример. Допустим, в стране свободная цена на труд, произвол работодателя при установлении зарплаты. Но вот родились новые люди, или ввалились мигранты, предложение труда превышает спрос, алчущие вакансий сбивают друг другу цену.

Что происходит? Или работодатель снижает зарплаты в силу новых условий. Или не снижает – но тогда оказывается неконкурентоспособен по отношению к более циничному коллеге. Вы понимаете, что именно это и убило русского царя?!

В правление Николая II родилось 50 млн новых подданных. Это – рост населения империи на 1/3. А царь наивно думал, что они сами себе должны искать пропитание. Они пошли искать. На рынок труда. Там всякие Морозовы и Рябушинские, «буржуи Сахаровы и сахарозаводчики Полозовы» расчётливым умишком смекнули, что народу – как грязи, от предложения рабочих рук отбоя нет…

И началось: люди самой своей возросшей массой обрушили и расценки на труд, и условия труда, и какие-либо права работника (которых, впрочем, и без того было немного). Лодка, в которой нарастает вес – обречена однажды утонуть. Чтобы она не утонула – нужно строить большой корабль, создавать новым людям – новые условия и правила игры.

Главное же в том, что государство должно воспретить хищникам хищничать, должно встать посредником в диалоге труда и капитала. Если оно этого не сделает – тогда всем хана: и государству, и труду и капиталу. Козу высаживают на зелёный островок в океане, она в силу инстинкта – выщипывает там всю травку, и оказывается на голой скале. Где и умирает в муках…

Грозит ли нам сегодня такое? Безусловно, грозит. Именно этим путём наши пост-советские государства и движутся. Во-первых, делая ставку на рынок, а не на госпрограммы и планирование, они оказались неспособны к прогрессу. Кто бы что ни говорил, реальность не переупрямишь.

Во-вторых, в силу той же ставки, они сталкиваются с ползучей, но постоянной деградацией всех хозяйственных и производственных отношений. И решить эту проблемы косметическими мерами нельзя.

Английские короли выпускали множество эдиктов против «огораживаний», опасаясь потерять вместе с гибнущим крестьянством налогоплательщиков и рекрутов. Эти эдикты тормозили «пожирание людей овцами», но остановить не смогли. Ни один. Потому что короли ведь просто волю свою высказывали, а процессов (например, закупок хлеба по госрасценкам) не организовывали.

Никакая стохастическая система не может сама по себе переходить от более вероятного к менее вероятному состоянию. Это касается не только экономики, вообще любых процессов в Космосе. Но и экономики тоже.

Всякая стохастическая система стремится к наиболее вероятной конфигурации слагающих элементов: то есть провалиться крыша у дома сама по себе может, а вот новый этаж сам по себе возникнуть – нет.

Дикость умеет только брать готовое, а искусственно делать трудоёмкие блага не умеет. И порой даже не догадывается, что «так можно было».

Не понимает примат, зачем зёрна кукурузы, вместо того, чтобы кушать – закапывать в землю?! Для него это и смешно, и нелепо.

Но поскольку мы оказались не в доисторическом мире, а в пост-цивилизации, то уместнее говорить о безумии, куда более нездоровом, чем простое незнание и некомпетентность дикаря. Либерал ведь жрать-то привык как цивилизованный человек, он на дикорастущем собирательстве не выживет. Это образ жизни цивилизованного человека он вести не умеет, а потребление цивилизованного человека ему и понятно, и желанно.

Читать еще:  В Московской области посчитали охотников

Поэтому либералы плодят карго-культы изощрённого и вычурного безумия, в которых цели вполне понятны, а безумны лишь средства и методы их достижения. Но всё это разложение рациональности (т.е. утрата связности и последовательности в достижении цели) распадается в итоге на две неравные группы социопсихических расстройств.

1. Банальное воровство, когда либерал просто утилизирует общую систему жизнеобеспечения в свою пользу, подобно тому, как бомж курочит трансформаторную будку, чтобы извлечь цветные металлы и обменять на бутылку.

2. Патологическая неадекватность картины мира, при которой причинами желанных результатов выступает нечто рационально необъяснимое, не подтверждаемое ни логикой, ни опытом: «хотим много колбасы, поэтому сократим поголовье мясного стада в стране»…

Ну, и конечно, сочетания того и другого, когда неадекватность картины мира помогает вору не считать себя банальным вором, а воровство – позволяет увидеть в неадекватности адекватность:

«вот вы говорите, что это неправильно, а ведь я лично стал жить лучше» и т.п.

Но какими бы сложными путями не проходили процессы неадекватной экономической практики – результаты всегда ведут к одичанию как социальной, так и техносреды.

Простота получения естественным путём образовавшихся благ, подкупающая дикаря – неразрывно связана с их уменьшением. Конечно, дикая яблоня обойдётся садоводу дешевле, но и яблоки на ней – мелкие, кислые.

А что дальше? Или вырваться из мёртвечины либерализма, или падать вниз, экранизируя собственной жизнью архаические эпохи. Третьего-то не дано, ребята!

*Экстремистские и террористические организации, запрещенные в Российской Федерации: «Свидетели Иеговы», Национал-Большевистская партия, «Правый сектор», «Украинская повстанческая армия» (УПА), «Исламское государство» (ИГ, ИГИЛ, ДАИШ), «Джабхат Фатх аш-Шам», «Джабхат ан-Нусра», «Аль-Каида», «УНА-УНСО», «Талибан», «Меджлис крымско-татарского народа», «Мизантропик Дивижн», «Братство» Корчинского, «Тризуб им. Степана Бандеры», «Организация украинских националистов» (ОУН), «Азов»

Как воспитывали мальчиков в Древней Спарте.

Доброго времени суток!
Спартанское воспитание — довольно известное выражение. А знаете ли вы, что вокруг Спарты никогда не было стен, потому что считалось, что местные воины смогут отбить любую атаку. Спартанцев боялись, это были сильные и мужественные воины, которые с детства воспитывались в суровых условиях.
Система воспитания мальчиков в древней Спарте (VIII – IV вв. до н.э.) носила название «агогэ», что значило «унесение», слабые не выживали. После рождения сына отец был обязан отнести его к старейшинам. Те осматривали его на наличие увечий, уродств или признаков болезни. Если что-то подобное находили, то отцу приказывали выбросить ребенка в яму, где его оставляли умирать, если он оказывался здоровым, отдавали обратно отцу, чтобы тот кормил его. Вместе с ребенком отцу полагался земельный участок.

В наши дни ученые утверждают, что это преувеличение и детей не скидывали в яму, но это лишь догадки.

Младенцы в Спарте спали в жестких деревянных колыбелях. Теплой одежды на мальчиков никогда не надевали. После седьмого дня рождения, детей забирали в специальные казармы, где они жили под присмотром надзирателя.

Воспитание сводилось к тому, что любой спор мальчики должны были решать на кулаках, а у надзирателя был кнут, которым он регулярно пользовался в отношении провинившихся.

Мальчики получали минимум необходимых вещей, дети ходили босыми, так как обувь считалась роскошью, стрижены они были наголо, голову никогда не покрывали, теплая одежда тоже не полагалась.Еды давали ровно столько, сколько нужно, чтобы ребенок не умер от голода. С другой стороны никто не запрещал воровать, но при этом попасться на краже было позором. Если поймали, жестокого избиения и лишения даже малейшего пайка не избежать.

Так же устраивались своего рода кулачные бои: на алтарь богини Артемиды клали кусок сыра. Голодные дети сходились и начинали драться за сыр. Зрители подзадоривали участников драки при помощи плетей. Иногда детей забивали на смерть. Но людям нравилась эта забава, все смеялись и веселились, наблюдая за детскими драками.

Кормили в Спарте очень своеобразно.Один путешественник, побывавший в Спарте, описывал местный обед: «Теперь я понимаю, почему они не бояться смерти». Он упомянул некий черный бульон. Это было мясо, которое варилось в смеси крови, уксусу и соли. Обедали спартанцы в одной палатке. Черный бульон — основное блюдо, всем доставалось по одному небольшому кусочку мяса.

Если хочешь больше — иди на охоту. Например, убив оленя, спартанец должен был разделить его на всех, но себе мог взять дополнительную порцию, чтобы отнести домой. Это был единственный случай, когда спартанец имел право поесть дома…

Часто после ужина помощник надзирателя начинал задавать детям различные каверзные вопросы. Например, «кто лучший человек в городе?» Дети должны были хорошо продумать ответ, чтобы его сочли умным, но на это давалось минимум времени. Если кто-то не справлялся, его били по рукам.

В Спарте проводился ежегодный фестиваль под названием Diamastigosis — это ничто иное, как публичное избиение мальчиков до полусмерти. Интересно то, что участвовать в нём было огромной честью. Дети сами хотели чтобы их избили. Они мечтали доказать, что смогут выдержать намного больше, чем о них думают.

По достижении 17-летия спартанцы возвращались домой, но перед этим им нужно было пройти испытание – попасть в храм Артемиды, находящийся высоко в горах. В храме спартанец делал «жертвоприношение». Жрецы привязывали его над большим жертвенным чаном и хлестали мокрыми розгами до первой крови. Юноша должен был сохранять полное молчание, в противном случае его били еще сильнее. Такая процедура позволяла оставить самых сильных.

Основной упор спартанцы делали на развитие силы, смелости и выносливости. Физически крепкие и ловкие юноши ценились в Спарте очень высоко.

Спартанец — это воин. А значит он не может быть философом, фермером, ремесленником или торговцем,«образование делает тебя слабее» — считалось в Спарте, но читать и писать при этом каждый спартанец должен был уметь. Музыка, танцы и пение также входили в систему обучения. Воинственная музыка поднимала боевой дух, а танцы повторяли отдельные элементы боя.

Умереть от старости — для спартанца огромный стыд и позор. Таких людей хоронили в безымянных могилах. Чтобы получить надгробие с именем, нужно было умереть в бою. Тогда тебя похоронят со всеми почестями.

Интересно, что воспитание по-спартански для девочек мало отличалось от воспитания юношей. Девушки воспитывались в домашних условиях, но приоритетным направлением для них была также физическая и военная подготовка. По достижении определенного возраста они могли наравне с мужчинами принимать участие в военных акциях.

Вот такое было суровое общество.

А что в наше время:

На этом и заканчиваю…

Всем добра и спасибо за внимание.

Ямогу: Авторский мэйк-ап для БЖД-кукол. Макияж куклам: Monster high, Paola Reina, Disney animators и др. Возрождение кукол реборн.

Ямогу: Мейкап для BJD, г. Новосибирск (возможна пересылка). Открыт набор, записывайтесь!

Дикость и безумие — союзники

Чем рациональное описание процесса отличается от безумия? Рациональное описание идёт последовательно, без «тёмных мест» и описывает получение доказуемого, повторяемого результата. Таковы рецепты кулинарных блюд или учебники по узко-техническим дисциплинам. Берём вот это, добавляем вот это, получаем вот это — можете повторить. Безумие же не содержит ни последовательности, ни полноты изложения, и указывает на недоказуемый, не повторяющийся в опыте результат. Под «безумием» в узком смысле мы понимаем распад рациональности, пост-рациональность. Под «дикостью» — пред-рациональность, состояние, когда рациональное мышление ещё не успело сформироваться.

Отсюда ясно, что дикость — гораздо более здоровое и более перспективное состояние сознания, чем безумие. Дикость выступает семенем разума, тогда как безумие — его гнилью.

Но ясно и другое: будучи пост-разумом, безумие гораздо более витиевато, изысканно, сложно и замысловато, чем простая первобытная дикость неуча. У безумия разум был, и развалился, многое от себя оставив, а у дикости — он только предполагается в неведомом будущем.

В приложении к экономике дикость характерна отличием от двух базовых основ цивилизованного поведения и цивилизованного образа жизни. Она лишена справедливости распределения и трансформации производства согласно потребностям справедливости.

Если, например, на необитаемый остров попадут цивилизованные люди, то они разделят припасы поровну, независимо от скудости припасов. Дикари же решат вопрос дракой, в которой кто-то получит всё, а кто-то ничего. В этом и проявляется распределительная дикость: в культе грубой силы и в полном равнодушии к судьбе обделённых. Зоологический инстинкт самосохранения у дикаря очень развит (поскольку он близок к животному миру), а социальная рефлексия ему чужда. Поэтому он всегда поставит личное качество жизни выше, чем общественное качество жизни (среднестатистическое). Особенно остро это проявляется, когда речь идёт о выживании. Но и в менее критических ситуациях тоже проявляется. Далее, цивилизованные люди, как носители рационального сознания, с первой же минуты начнут трансформацию производственных ресурсов под нужды своей общности. Это означает: они начнут искать возможности увеличить количество пищи, а не способы сократить количество едоков.

— Если чего-то не хватает, — говорит цивилизация — то нужно увеличить его производство или найти ему замену.

— Если чего-то не хватает — рассуждает дикость — нужно просто сократить круг пользователей.

Цивилизация расширяет производство под количество людей, делает производство зависимым от социальных целей. Дикость производства не расширяет, да зачастую и вовсе не имеет никакого производства. Она уменьшает количество людей до возможностей имеющегося потребления.

Мы говорим о противоположных позициях: экономика ли существует для людей, или люди для экономики? Во втором случае люди выступают лишь расходным материалом, который берут, как гончар глину, по потребности. Если у вас 100 человек и 10 рабочих мест, то вы не места будете расширять под людей, а людей сократите до количества мест.

Если цивилизация открывает бесконечность развития, то дикость сводится к тупику вымирания. Ведь прибывающее число может прибывать бесконечно, а убывающее — убывает только до ноля.

Читать еще:  Охота на голубей: горлицу пообещали внести в Красную книгу

Все дикие и безумные экономические концепции новейшего времени ведут человечество именно к тупику вымирания. Никакого иного итога у потребительского отношения к человеческой жизни, которая востребована не сама по себе, а только по мере производственной надобности — быть не может.

Дикарь оперирует привычным ему миром благ. Он не знает, как увеличить их количество, а зачастую и не верит в саму возможность увеличения их количества. Прогресс производственных и технологических форм ему и незнаком и непонятен. Он привык к пределу возобновляемой суммы благ и искренне недоумевает: если её вчера на всех не хватало, как же может завтра на всех хватить?!

Блага как данность, а не как результат усилий — такое понимание свойственно вообще всему животному миру. Именно в силу такого зоологического мышления в Правительстве РФ обиженно высчитывают, сколько работников приходится на одного пенсионера, и подчёркивают их арифметическое убывание: мол, раньше их было шесть, потом три, а теперь и вовсе два… Будучи умственно недоразвитыми, они не понимают, что производительность труда, выработка на одного работника — в цивилизованном обществе со временем растут. И растут гораздо быстрее, чем число пенсионеров!

Скольких людей с лопатами может заменить один экскаваторщик? Скольких пахарей с сохами — один тракторист? Скольких грузчиков-крючников заменит один грузчик, работающий на автоматическом погрузчике? И при чём тут количество работающих по отношению к количеству пенсионеров?

Это как раз и есть взгляд дикаря — на блага, как данность, а не как результат усилий. Дикорастущий маис для обезьяны просто есть. Она его не сажала и понятия не имеет, почему он снова и снова вылезает из земли. Она привыкла к сложившемуся в экосистеме количеству маиса, и не может даже подумать о том, чтобы искусственно его увеличить.

Точно так же и современные либералы, недалеко ушедшие от мартышек, не могут даже подумать о производстве — слуге людей. Для них люди — слуги производства. И его расходный материал, от излишков и завалей которого нужно избавляться (в воображении сразу встают «фабрики» Освенцима).

Из четырёх арифметических действий у либералов начисто пропали два: умножение и прибавление. Они умеют только отнимать и делить. Причём отнимать и делить то, что возникло без всякого участия с их стороны, «само собой» (как они думают). Это мало чем отличается от представлений гориллы о дикорастущем банане. Банан надо, во-первых, найти. А во-вторых, сорвать и съесть (соответственно, «экономическая свобода» и «налогообложение» у либералов).

Вряд ли они понимают, что их «свободный рынок» погружает общество в ловушку не-развития. Складывается баланс, при котором всё, что выгодно, начинают делать. А чего не начали делать — того уже никогда не начнут, потому что оно невыгодно. Так могут пройти и века, и тысячелетия — потому что движение прогресса к высшим формам, в том числе и производства, требует государственного участия, поддержки того нового, что изначально, пока не вошло в серию — всегда невыгодно.

Человеку со стороны в рыночном капкане делать нечего: всё, что выгодно — уже кто-то делает, заняв нишу. А делать что-то новое — невыгодно. В итоге такое общество нисходит к кастовому приговору, что, собственно, и случилось с древними людьми, над которыми рынок властвовал безраздельно: сын горшечника становится горшечником, ибо все иные места заняты, а сын никого — никем.

Но устойчивый застой бывает только в теоретических построениях. На бумаге. В реальной Вселенной действует всеобщий, космический закон накопления энтропии в неуправляемых, пущенных на самотёк системах. Энтропия — противоположность энергии. Всякая стохастическая система стремится к наиболее вероятному своему состоянию: а наиболее вероятное состояние — наиболее примитивное из возможных.

Конечно, это касается и экономики. Если она неуправляема из явного (Госплан) или тайного (Масонерия) центра, то в ней неизбежно, по закону накопления энтропии нарастают сбои, неполадки, нестыковки, локальные обрушения. То есть свободный рынок (подчёркиваю — речь идёт не об американском рынке, на котором контроль за ценами ведут три независимых друг от друга государственных ведомства!) — не воспроизводит самоё себя, а деградирует.

И на ту закономерность, что рынок не может произвести нового, потому что всё новое изначально убыточно, именно в силу своей принципиальной новизны, непривычности для потребителей — накладывается накопление энтропийных факторов. Именно поэтому всякое падение в свободной рыночной экономике оказывается неокончательным. Нечто упало, вроде бы стабилизировалось на уровне пониже — а потом снова провалилось.

Этого не понимал последний русский царь — что стоило его семье жизни. Этого не понимают (или не хотят понимать) во всяких Бангладеш, и поэтому там ад кромешный вместо экономики. Уровень жизни растёт только в том случае, если власть его искусственно поднимает. А в автоматическом режиме он только падает. По законам накопления энтропии.

Приведу пример. Допустим, в стране свободная цена на труд, произвол работодателя при установлении зарплаты. Но вот родились новые люди, или ввалились мигранты, предложение труда превышает спрос, алчущие вакансий сбивают друг другу цену.

Что происходит? Или работодатель снижает зарплаты в силу новых условий. Или не снижает — но тогда оказывается неконкурентоспособен по отношению к более циничному коллеге. Вы понимаете, что именно это и убило русского царя?!

В правление Николая II родилось 50 млн новых подданных. Это — рост населения империи на 1/3. А царь наивно думал, что они сами себе должны искать пропитание. Они пошли искать. На рынок труда. Там всякие Морозовы и Рябушинские, «буржуи Сахаровы и сахарозаводчики Полозовы» расчётливым умишком смекнули, что народу — как грязи, от предложения рабочих рук отбоя нет…

И началось: люди самой своей возросшей массой обрушили и расценки на труд, и условия труда, и какие-либо права работника (которых, впрочем, и без того было немного).

Лодка, в которой нарастает вес — обречена однажды утонуть. Чтобы она не утонула — нужно строить большой корабль, создавать новым людям — новые условия и правила игры. Главное же в том, что государство должно воспретить хищникам хищничать, должно встать посредником в диалоге труда и капитала. Если оно этого не сделает — тогда всем хана: и государству, и труду и капиталу. Козу высаживают на зелёный островок в океане, она в силу инстинкта — выщипывает там всю травку, и оказывается на голой скале. Где и умирает в муках… Грозит ли нам сегодня такое? Безусловно, грозит. Именно этим путём наши пост-советские государства и движутся. Во-первых, делая ставку на рынок, а не на госпрограммы и планирование, они оказались неспособны к прогрессу. Кто бы что не говорил, реальность не переупрямишь. Во-вторых, в силу той же ставки, они сталкиваются с ползучей, но постоянной деградацией всех хозяйственных и производственных отношений. И решить эту проблемы косметическими мерами нельзя.

Английские короли выпускали множество эдиктов против «огораживаний», опасаясь потерять вместе с гибнущим крестьянством налогоплательщиков и рекрутов. Эти эдикты тормозили «пожирание людей овцами», но остановить не смогли. Ни один. Потому что короли ведь просто волю свою высказывали, а процессов (например, закупок хлеба по госрасценкам) не организовывали.

Никакая стохастическая система не может сама по себе переходить от более вероятного к менее вероятному состоянию. Это касается не только экономики, вообще любых процессов в Космосе. Но и экономики тоже.

Всякая стохастическая система стремится к наиболее вероятной конфигурации слагающих элементов: то есть провалится крыша у дома сама по себе может, а вот новый этаж сам по себе возникнуть — нет.

Дикость умеет только брать готовое, а искусственно делать трудоёмкие блага не умеет. И порой даже не догадывается, что «так можно было».

Не понимает примат, зачем зёрна кукурузы, вместо того, чтобы кушать — закапывать в землю?! Для него это и смешно, и нелепо.

Но поскольку мы оказались не в доисторическом мире, а в пост-цивилизации, то уместнее говорить о безумии, куда более нездоровом, чем простое незнание и некомпетентность дикаря. Либерал ведь жрать-то привык как цивилизованный человек, он на дикорастущем собирательстве не выживет. Это образ жизни цивилизованного человека он вести не умеет, а потребление цивилизованного человека ему и понятно, и желанно.

Поэтому либералы плодят карго-культы изощрённого и вычурного безумия, в которых цели вполне понятны, а безумны лишь средства и методы их достижения. Но всё это разложение рациональности (т. е. утрата связности и последовательности в достижении цели) распадается в итоге на две неравные группы социопсихических расстройств.

1. Банальное воровство, когда либерал просто утилизирует общую систему жизнеобеспечения в свою пользу, подобно тому, как бомж курочит трансформаторную будку, чтобы извлечь цветные металлы и обменять на бутылку.

2. Патологическая неадекватность картины мира, при которой причинами желанных результатов выступает нечто рационально необъяснимое, не подтверждаемое ни логикой, ни опытом: «хотим много колбасы, поэтому сократим поголовье мясного стада в стране»…

Ну, и конечно, сочетания того и другого, когда неадекватность картины мира помогает вору не считать себя банальным вором, а воровство — позволяет увидеть в неадекватности адекватность: «вот вы говорите, что это неправильно, а ведь я лично стал жить лучше» и т.п.

Но какими бы сложными путями не проходили процессы неадекватной экономической практики — результаты всегда ведут к одичанию как социальной, так и техносреды.

Простота получения естественным путём образовавшихся благ, подкупающая дикаря — неразрывно связана с их уменьшением. Конечно, дикая яблоня обойдётся садоводу дешевле, но и яблоки на ней — мелкие, кислые.

А что дальше? Или вырваться из мёртвечины либерализма, или падать вниз, экранизируя собственной жизнью архаические эпохи. Третьего-то не дано, ребята!

Автор Вазген Липаритович Авагян — экономист, яркий публицист, просветитель и общественный деятель.

Источники:

http://pikabu.ru/story/musa_dzhalil__varvarstvo_odno_iz_dusherazdirayushchikh_stikhotvoreniy_3325290
http://www.ohotniki.ru/editions/rog/article/2010/07/06/514529-bezumie-varvarstvo-dikost-.html
http://narzur.ru/dikost-i-bezumie-sojuzniki/
http://babiki.ru/blog/raznoe-interesting/76581.html
http://rusrand.ru/analytics/dikost-i-bezumie—soyuzniki

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Наш сайт использует файлы cookies, чтобы улучшить работу и повысить эффективность сайта. Продолжая работу с сайтом, вы соглашаетесь с использованием нами cookies и политикой конфиденциальности.

Принять
Adblock
detector